Серж Брюссоло – Зимняя жатва (страница 37)

Нелегко об этом рассказывать, но, надеюсь, ты сможешь понять. Он всячески демонстрировал «интимность» наших отношений, нередко нарочно показываясь при мне полураздетым… взял за обычай говорить мне «ты» как-то по-особому, чуть ли не подавляя вздох. Механизм был запущен: теперь старик постоянно отводил меня в сторону, нашептывая мне то, что не представляло никакой важности и чаще всего касалось хозяйства. Подходил вплотную и тыкался губами в ухо: «Ты подумала о варенье, милочка? Полным-полно фруктов, которые могут испортиться». И всегда подстраивал так, чтобы Матиас заметил его маневры, — тогда он резко выпрямлялся и уходил с притворно виноватым видом. Когда Матиас спрашивал, о чем это я говорила с его отцом, я отвечала правду: «о варенье», но звучало это неубедительно.

Жюльен едва осмеливался дышать. Ему нетрудно было представить отравленную атмосферу в бывшей крепости. Но он боялся услышать конец этой истории и был готов просить Клер замолчать.

— Старый мерзавец все точно рассчитал, — продолжила Клер. — Месяца на три он сделал перерыв и вел себя нормально, но потом начал сызнова. Матиасу пришлось отлучиться из дома по делам, и он был вынужден оставить нас вдвоем. Едва сын с чемоданом появился в дверях, как старик возобновил комедию, давая понять, что мы вновь вернулись к нашим «отношениям». И опять начались любезности, объятия по любому поводу, показная раздражительность. И Матиасу не потребовалось много времени, чтобы взорваться. Рассудок его помутился, и воспаленное воображение стало рисовать отвратительные картины. Он принялся задавать вопросы… изучал мое тело, устраивал настоящее медицинское обследование. Зачем я тебе это говорю… но это так унизительно, когда тебя раздевают и изучают с лупой в руке. Мой муж искал следы: укусы, царапины, синяки… разглядывал меня со всех сторон, как выставленное на продажу животное. Если, на мое несчастье, мне случалось пораниться о куст в саду, приходилось выдерживать целый допрос, называть свидетелей этого происшествия. Когда я забеременела, Шарль уже почти достиг своей цели — вселил в душу сына сомнение. На наши отношения с Матиасом легла тень, преграда, о которой никто не говорил вслух, но которая всегда стояла между нами, в любое время — днем и ночью. Я уже не была прежней простушкой и отлично понимала, чего добивается старик, но и представить себе не могла открытой конфронтации. Шарль был очень упорным, а ненависть к сыну превратила его в гения. Худшее, пожалуй, заключалось в том, что мне не удавалось вызвать в себе искренней злобы, напротив, я испытывала нечто вроде уважения к этой любви, выходившей за рамки здравого смысла. Применительно к моей скромной персоне мне это казалось чрезмерным, незаслуженным. Не стоила я такого рвения. Невольно я сравнивала себя с героинями греческих трагедий. И не важно, что Шарль был немощен и ему требовались парфюмерные средства, чтобы скрывать старческий запах, ревность его преображала — он был великолепен! В какие-то моменты я даже чувствовала себя сообщницей старика и не препятствовала его действиям. Страсть его достигала такой силы, что все обретало величие: интриги, уловки, притворство. Заурядная семейная история перерастала в трагедию, и все это ощущали, но остановить было невозможно — слишком многое перемешалось, и я уже не знала, люблю его или боюсь… Я надеялась, что окончательный приговор вынесет судьба — решать сама я была не в состоянии. Потом я много об этом размышляла, но ответа так и не нашла.

Клер вздрогнула и присела, чтобы подбросить в огонь хворост. Она ломала сухие ветки с отрешенностью автомата, не замечая, что делает. От попавших в костер сучков акации брызнули искры, больно ужалившие ее обнаженные руки. Но она только отшатнулась, не издав ни звука, словно была загипнотизирована и потеряла чувствительность. Мальчик укрылся в тени, стараясь не встречаться с ней глазами, ибо был убежден, что, перехвати он ее взгляд, мать замолчит. Знал он и другое: это был его единственный шанс узнать правду, ведь она предупредила: либо сейчас, либо никогда, и любой пустяк — косой взгляд, покашливание, неожиданно раздавшийся шум — способен обратить в ничто волшебную ночь исповеди.

— Однажды, — с трудом выговорила Клер, — я застала его на месте преступления… Шарля… Готовилась очередная сцена комедии: сняв с расчески в ванной комнате несколько моих волос, он раскладывал их на своей подушке! Старик заранее приобрел духи и тюбик губной помады, которыми я пользовалась, и как раз занимался тем, что оставлял «следы» на наволочке. Понимаешь, зачем? Ему хотелось с помощью этих мелких хитростей дать понять Матиасу, что я провела ночь в его постели! Я так и застыла на пороге, не в силах произнести ни слова. Он почувствовал мое присутствие и обернулся. По лицу его скользнула улыбка… Ни малейшего смущения! Наоборот, он казался довольным собой, словно говорил: «Видишь, на что я ради тебя иду? Вот до какого состояния ты меня довела!»

И у меня не хватило духа призвать его к порядку. Стыд и ощущение вины вытолкнули меня из комнаты. Скажи я об этом Матиасу, он ни за что бы мне не поверил. Шарль знал — в его руках все козыри. Во время моей беременности он немного успокоился, но преследований не прекратил: в саду он обычно усаживался возле моего шезлонга и поглядывал на мой живот с видом собственника. Теперь он молчал — необходимость в разговорах отпала: по дому поползли слухи. Кого-кого, а уж слуг-то ему удалось провести! Сила Шарля заключалась в молчании — тяжелом, многозначительном, он умел разыграть драму одним взглядом и был куда внимательнее ко мне, чем Матиас… Незадолго до твоего появления на свет я засомневалась — уж не помешался ли он окончательно, убедив себя в истинности своей фантазии? Порой Шарль принимал виноватый вид, словно собирался сказать: «Бедная малышка, не сердись, я все это делаю, чтобы как-то себя занять, это помогает мне не думать о смерти. Некоторые коллекционируют бабочек, а я нахожу удовольствие в маленьких пьесках, поставленных в домашнем театре. Считай, что у меня легкое старческое слабоумие, и прощай мне маленькие странности. О, долго это не продлится…»

Когда ты родился, он демонстрировал чрезмерную радость, превосходящую нормальную радость деда, понимаешь? Доходил до того, что показывал тебя своим клиентам, повторяя: «Вылитый я, не правда ли?» Матиас меня возненавидел, день ото дня становясь все злее, неистовее — с работниками, с животными. Видимо, он продолжал задавать себе роковой вопрос: сын ты ему или сводный брат? Атмосфера в доме накалялась, и я начала бояться за твою жизнь. Когда Матиас брал тебя на верфь, я до вечера дрожала от страха. Душа мужа продолжала разрываться, не зная, что выбрать — любовь или ненависть. Прошли годы… Для окружающих я была «шлюхой Леурланов», переходившей из одной постели в другую и даже не знавшей, кому она обязана первенцем. Об этом судачили везде: днем в портовых кабаках, ночью в открытом море на рыбачьих парусниках. У зажиточных крестьян служанка часто делит ложе сразу с несколькими мужчинами — не потому, что ей этого хочется, а потому, что она всего лишь служанка, и будь то хозяин или его сыновья — ей безразлично. Вот и я стала такой девкой! Паршивой овцой в стаде, мнения которой никто не спрашивает. В отдельные годы, когда здоровье Шарля ухудшалось, я пользовалась передышкой. Перемирием. Мы с Матиасом завели разные спальни. Я узнала, что он гуляет с девицами с консервного завода. Но перемирие всегда оказывалось кратковременным: как только Шарль вновь оказывался на коне, военные действия возобновлялись. И Матиас не знал покоя, продолжал метаться… Ближе к концу он практиковал «ложные отъезды». Делая вид, что уезжает, возвращался и шпионил за нами с ружьем на изготовку. Предоставлял нам «возможность», видишь ли… Вот когда мной овладел настоящий ужас. С той поры Матиас не расставался с ружьем, а я до смерти боялась, что Шарль позволит себе какую-нибудь выходку: поцелует меня или сделает что-нибудь подобное. Я постоянно чувствовала себя под прицелом. Выносить это было невозможно.

— Что за история с носовой фигурой? — поинтересовался мальчик.

— Ах да, Бенжамен Брюз, — вздохнула Клер. — Не знаю, зачем я согласилась. Теперь мне кажется, я надеялась, что он увезет меня, освободит от Леурланов. Но он даже не попытался, ничего не предпринял. Просто-напросто он был запуган Леурланами, пресмыкался перед ними, вилял хвостом у их ног, как собака. Нет, никогда не хватило бы у него смелости вступить с ними в борьбу. Бенжамен Брюз… не сумел использовать свой шанс.

— А что это был за несчастный случай с отцом?

Клер ненадолго замолчала, погрузившись в воспоминания.

— Да… несчастный случай, — повторила она. — Не так все просто с этим несчастным случаем. Знаю, многие готовы обвинить меня в том, что я убила Матиаса, ведь Шарль все сделал, чтобы такие слухи распространились. На самом деле я уверена — он сам убил сына. В то время он уже был близок к помешательству, и его приводило в бешенство, что изобретательность его никак себя не оправдывала. Ему удалось сделать Матиаса несчастным, но он продолжал чувствовать себя побежденным. Он хотел большего — заполучить меня, хотел вернуть свое добро. Однажды он так мне и сказал: «Я слишком много в тебя вложил». А для этого нужно было, чтобы Матиас исчез. Лучше всего — несчастный случай на охоте или на верфи. Учитывая, что в деревнях несчастные случаи на охоте всегда вызывают подозрение, он выбрал второе.