Серж Брюссоло – Ночная незнакомка (страница 5)
Крук ушел. Она нисколько на него не сердилась, в последние месяцы он уделял ей очень много внимания. Джейн ничего не помнила о своей прежней жизни, но вряд ли с кем из мужчин она была еще так близка. Разве может любовник, даже самый пылкий, похвастаться тем, что касался пальцами мозга женщины?
Но напрасно воображал Крук, что Джейн любой ценой стремится проникнуть в тайну своего прошлого. В действительности, каким бы противоестественным или нелепым это ни казалось, у нее абсолютно не было желания вновь обрести память.
Почему? Она не знала. Но ничто не могло поколебать ее уверенность в том, что лучше оставить все как есть. И дело вовсе не в отсутствии любопытства. Если бы ее попросили определить, что она чувствует, Джейн наверняка произнесла бы слово «инстинкт». Звериный инстинкт, нашептывающий ей на ухо примерно следующее: «Не оглядывайся. Иди вперед. Не теряй времени на обретение ненужного знания».
Когда Джейн пыталась быть откровенной сама с собой, она невольно признавалась, что испытывает тревожное возбуждение от того, что стала другой, освобожденной от обилия ненужных вещей, переполняющих эмоциональный багаж всякой женщины «за тридцать». Проведя в больнице полгода, Джейн повидала немало тех, кто уже не мог обходиться без постоянных консультаций у психиатров. Чего стоили их хныканья, что они, дескать, не в силах покончить с мучениями, которыми обязаны отцу или матери. В тридцать, сорок, а то и в пятьдесят лет эти бедолаги продолжали с грохотом тащить на себе кандалы, в которые их заковали в. детстве. Джейн испытывала к ним жалость, к которой примешивалась брезгливость. В такие минуты она задавала себе вопрос, уж не сделала ли ее постоянная близость к человеческому страданию черствой и бесчувственной?
«А если я стану злой?» — думала она.
Однако ей было известно, что тот же путь прошли многие врачи. «Иначе свихнешься! — объяснил один практикант. — Необходимо заковать себя в броню, если не хочешь в конце концов спиться».
«Нет, я не злая, — каждый раз утешала себя Джейн. — Просто я сделала свою скорлупу толще… поглубже забралась в домик, что несет на голове животное с рожками, название которого я не могу вспомнить».
Но было ли у нее что-то еще, кроме скорлупы? А если в конечном счете все сводилось только к ней: каменное яйцо с горсткой серой пыли внутри? Оболочка, предназначенная для защиты жизни, в которой нет ничего живого.
Джейн закрыла книгу, поставила на полку и вышла из читального зала, чтобы прогуляться по больничному парку. За шесть месяцев она так и не сумела ни с кем подружиться, и ей не к кому было пойти в гости. В больнице, к счастью, Джейн отвели отдельное помещение. Она знала, что в общей палате женщины обычно убивали время, рассказывая друг другу о своей жизни и демонстрируя фотографии близких. Рядом с этими напичканными всевозможными историями наседками Джейн чувствовала бы себя безоружной, ни на что не годной. Да и что она могла предложить им взамен? Ее статус «потерявшей память» очень быстро утратил бы свою свежесть, и для соседок по палате она стала бы просто «той, кому не о чем рассказать». По правде говоря, Джейн и не горела желанием общаться с этими пленницами, осаждаемыми их громоздким прошлым. Ей казалось, что все они ютятся в неудобных, слишком тесных домах, до потолка забитых пыльными шкафами, полки которых прогибаются под тяжестью всякого хламья. Да, именно такими они ей и представлялись: опустившиеся тетки, задыхающиеся в джунглях дешевых безделушек.
То ли дело она! Ей часто снился сон. Совершенно нагая Джейн проходит по белым комнатам огромной пустой квартиры, Проникающие через окно солнечные лучи освещают бесконечную анфиладу комнат. Сияние солнца, сливающееся с белизной стен, опьяняет ее, наполняет негой, ей ничуть не страшно, наоборот! Постепенно Джейн смелеет, ее охватывают возбуждение и восторг, и она начинает носиться по комнатам, открывая новые и новые двери бесчисленных пустых комнат, белоснежных, без единого пятнышка или пылинки. «Здесь все мое, — в упоении шепчет она. — Все принадлежит мне! Я сделаю с квартирой все, что захочу!»
В этот момент она, дрожащая от счастья, обычно просыпалась в своей крошечной отдельной палате, которую выхлопотал для нее доктор Крук.
У Джейн была маленькая тайна, в которую она никого не посвящала. В кармане халата она хранила записную книжку, куда сразу после выздоровления принялась записывать все, к чему имела пристрастие. Должна же она была в конце концов понять, какую пищу любила, что ей нравилось читать или надевать на себя!
Выяснилось, что Джейн предпочитала яркие цвета пастельным оттенкам, соленья и острые блюда — пресной пище. Она терпеть не могла сахар и его производные: конфеты, пирожные, варенье. Интеллектуальные склонности Джейн подталкивали ее к чтению крутых детективов, где было много эротики, бестселлеров «черной» серии, изобилующих ужасами, что вызывало справедливые упреки медсестер: «Не читайте эту дрянь, дорогая, если не хотите подвинуться рассудком!»
Джейн не хотелось уходить из больницы, однако на нее начинало давить вынужденное заключение в четырех стенах. Порой ее преследовали абсурдные, трудно обуздываемые желания: проскакать на неукротимом скакуне по самому краю морского берега, там, где на песок набегает пенящаяся волна. Что еще? Взобраться на спину мужчине, впиться ногтями ему в бедра, до крови искусать, измучить поцелуями. Во сне она предавалась этому без всякого стыда, зато, просыпаясь, чувствовала на губах терпкий привкус греха, смешанный с ощущением испытанного блаженства. Джейн сознавала, что ее сновидения вырастают из бездарных фильмов, увиденных по телевидению в больничном холле, где вечерами собиралась толпа неразличимых, одетых в теплые халаты зрителей. Но сам факт, что сознание «вырезало» именно эти кадры, доказывал, что в ее крови бродило старое вино первобытных инстинктов. Она не рассказывала о своих снах никому, уж тем более психоаналитику, которого приставили к ней со времени ее возвращения к жизни. «Надо же, — удивлялась иногда Джейн. — Как быстро я приспособилась к вранью! Оказывается, я прирожденная лгунья: обманываю просто так, без всякой причины. Специально скрываю информацию, словно боюсь, что когда-нибудь ее могут использовать против меня».
Она брела по парковой аллее, вежливо приветствуя знакомых больных, которые в этот час любили принимать солнечные ванны, сидя на скамейках. Злые языки успели окрестить Джейн любимицей лысого доктора и перепевали на все лады подробности их «интимной связи». Крук сам дал к этому повод, проводя с Джейн слишком много времени и постоянно публикуя в медицинских журналах статьи, посвященные ее случаю.
— Он еще напишет о вас книгу, — заметила однажды одна ее соседка, — с фотографией на обложке, и все узнают, что у вас не хватает шариков. Как хотите, а мне бы это не понравилось.
Джейн старалась держаться в тени деревьев, поскольку плохо переносила солнце: ее мучили головные боли и начинал чесаться шрам. Она постоянно подносила руку ко лбу и касалась его подушечкой указательного пальца, размышляя: «Вот отсюда все и ушло, как вода из треснувшего аквариума. Теперь там пусто — ни воды, ни рыбок».
Огорчения от этой мысли Джейн почти не испытывала, хотя временами у нее захватывало дух, как у людей, перед которыми внезапно возникает величественная панорама Большого каньона или Долины Смерти.
Она отошла в сторону, уступив дорогу старушке, которая брела ей навстречу, опираясь на ходунки. В эти часы аллеи больничного парка были заполнены угрюмыми калеками со всевозможными увечьями, высыпавшими из палат подышать свежим воздухом перед очередным приемом пищи. Даже не оглядываясь, Джейн поняла, что к ней кто-то приближается, и этот человек обязательно с ней заговорит. Теперь у нее часто возникало такое предчувствие, словно ее тело беспрестанно «зондировало» окружающее пространство, но сознание никакого участия в этом не принимало.
— Как поживает прекрасная незнакомка? — раздался у нее за спиной молодой голос.
К ней обращался Кристиан Шейн, практикант, проходивший стажировку в неврологическом отделении. О любвеобильности этого красивого парня ходили легенды, поговаривали, что он успел переспать со всеми сколько-нибудь привлекательными пациентками больницы.
— Уж если он на кого положил глаз, хочешь не хочешь, а через это придется пройти! — чесала языком несносная сплетница Милдред Бенц. — Либо по доброй воле, либо во сне: если шарма красавчика Шейна недостаточно, чтобы проникнуть в стан врага, он без зазрения совести использует наркоз. Вы засыпаете сном праведника, а милый доктор тут как тут… И все шито-крыто!
Джейн была убеждена, что на практиканта наговаривали: от безделья женщинам еще и не то могло прийти в голову.
— Ну что, — поинтересовался Шейн. — С шефом разговаривали?
Джейн передала практиканту их разговор с Найджелом Круком. При нем она всегда становилась не в меру словоохотливой, и причиной тому была неловкость, которую Джейн почему-то испытывала в его присутствии.
Привлекательный парень, со стрижкой под Джона Кеннеди, он наверняка мог сделать карьеру, снимаясь для обложек модных журналов. Правда, у него, державшегося с завидной уверенностью, была отвратительная манера беспрестанно дотрагиваться до своих собеседниц. Он постоянно касался их руки, плеча или груди и явно принадлежал к тем врачам, у которых в глазах вспыхивают нескромные искорки при виде раздевающейся во время консультации пациентки.