Сергей Зверев – Бастион: Ответный удар (страница 22)
Энергичные люди, мать их…
Лева шарахнулся в подъезд. Скрипучая дверь еще билась, терзаемая разболтанной пружиной, а он уже прыгал по ступеням. «Успел… – колотилось в голове. – Успел, успел…» Воистину: появись эти двое заранее, да повстречай его в подъезде – вот и верная гибель твоя… За что?!!
У лифта он замешкался. Куда?.. Лифт, в печальных традициях эпохи, не работает. Пешком на седьмой этаж – в объятия жены и киндера? По принципу: женатого не бьют?.. Идиот!
Входная дверь опять забилась. Гибкая тень нырнула в тамбур. И без церемоний, громко и решительно грохнул выстрел. В гулком подъезде он прозвучал ошеломляюще: кувалдой по макушке… Сомнений не осталось, цель агрессии – не арестовать, не поговорить, а куда проще – убрать к чертям (хай не живе), и никаких переговоров. Силы явно неравны! Лева швырнул на выстрел ароматный батон, пригнулся и прыгнул на лестницу запасного выхода, на ходу вытягивая из куртки табельный «макаров». О, эти благословенные девятиэтажки, снабженные двумя выходами из подъезда, один из которых традиционно забит! И этот факт не могут не ценить бесприютные бомжи, устраивающие в подобных клетушках такие трогательные лежбища…
Свет не горел. Лева во мраке скатился со ступеней. Так и есть, забито (на все забито). В щель кособокой двери проникали тусклые сумерки. За спиной топали, кто-то ретивый уже подбегал к лифту. Теперь главное – не облажаться. Он оттянул затвор. Выстрелил дважды, наугад – в стену, противостоящую лифту. Где вы, мастера заплечных дел? Спрятались? Ждете?.. Тишина. Шорох кожи. Сейчас пойдут.
Он поднатужился и с разгона звезданул пяткой по двери. Дерево громко треснуло. Он выстрелил с пол-оборота тем же «макаром» и еще раз ударил. Трухлявая доска, укосиной прибитая к двери, вывалилась с мясом. Дверь, ломаясь, отпала и повисла на нижней петле. Перепрыгнув через лохмотья, он выпал из дома. Какая-то старушенция торопливо удалялась, постукивая палочкой. Губский припустил по дорожке вдоль дома. В запасе секунды – пять-шесть, не больше. Слева – кусты, за кустами проезжая часть – объездная дорога вокруг центра, введенная в эксплуатацию года четыре тому назад – как раз накануне сотворения мерзости… Еще дальше – бесконечный капитальный гараж. Надо свернуть здесь, пока виден его торец. Побежит дальше – будет как на ладони, забьют в упор, волки тамбовские… Он ворвался в кусты, продрался мимо уродливых погребов и с бугра свалился на дорогу. Ржавая «Мазда» испуганно вильнула влево. Лева славировал. Сидящая за рулем отъетая морда негодующе постучала по лбу. Сам ты такой, товарищ… Пешеход всегда прав, понял? Пока жив. Озираясь на родной дом, он скачками понесся к гаражу. За гаражом частный сектор, овраги, там ни одна нечисть его не возьмет…
Пуля чиркнула по кирпичной кладке. Адреналин брызнул в кровь. Прочь влияния извне! Лева вписался за угол и лихорадочно втискивая в карман пистолет, рванул к узкому переулку, за которым начинались дебри…
Пещерник с хмурым лицом печатал отчет о проделанной работе. Доисторическая «Ятрань», разобранная почти наполовину, издавала звуки захлебывающегося пулемета.
– Перестань… – прохрипел Губский, падая на свой рабочий стул.
Пещерник оторвался от машинки. Унылый прищур пробороздил «сокамерника».
– У тебя живот болит?
Живот действительно побаливал. Кроме того, тошнило, рябило в глазах и немилосердно трещала голова. Двадцатиминутная пробежка с видом на пулю в черепе вряд ли пойдет во благо.
– Болит, – признался Лева. – Грелку хочу под пузо… Где Козлякин?
– Нет Козлякина, – Пещерник развел руками. – Козлякин давно ушедши. А ты нет?
– Ч-черт… – У Козлякина не было телефона. Рыскать по городу, трястись в транспорте («пульсар»-то, увы), а потом выслушивать надоевшее нытье… Да идет он подальше, этот тучный комплект.
– Меня едва не сделали, – признался Лева.
Пещерник вскинул глаза.
– Но ты не дался. И что?
– Я не шучу. Меня хотели убить.
– Предлагаешь сплотить ряды? – опер как-то криво изобразил усмешку. – Или ударимся в церковь?
– Ч-черт, ч-черт… – повторил Лева. Ошеломление постепенно проходило, теперь на его место в голову вселялось отчаяние – безбожно тряся полушария мозга: дескать, это я пришло, твое отчаяние… Он схватил трубку, накрутил номер.
– Как там у вас?
– Лева… – сипло прошептала Светка. – Ты где?.. У нас в подъезде недавно стреляли… испсиховалась вся, Левушка…
– Когда стреляли?
– Я н-не знаю, Лева… Минут двадцать, полчаса… Нам страшно, Лева. Дениска ревет, в угол забился, не выходит… Ты не мог бы… вызвать милицию? Ведь никто же не вызовет. А я боюсь…
– Гм, – сказал Губский. – Я понял. Никто не приходил?
– Нет, Лева… Ты где?
– На работе. Дверь никому не открывай. Все.
Ф-фу ты… Камень с горы. Он закрыл глаза, постарался расслабиться. Неужели он на верном пути? Да, это определенно, раз такой ажиотаж. Но не слишком ли дорого достается верный путь?
Он открыл глаза. Пещерник перился на него с какой-то нехарактерной человечностью. Наверное, с той же деланой грустинкой (изображая участие) наблюдает посетитель психлечебницы за ее клиентами, дошедшими до хронической ручки.
– Кто тебя хотел убить?
Лева рассказал – краткими тезисами. Изложение заняло три минуты, в которые он постарался вместить все основные пункты своего странного расследования. Не стоило держать информацию в тайне. Чем больше людей получат к ней доступ, тем больше у него шансов выжить. По крайней мере, он так считал.
Пещерник тягуче присвистнул, изображая падающую бомбу.
– Ну ты и забрался.
– Надо доложить Скворечнику, – Губский схватился за телефон. – Пусть начальство решает, как быть.
– И не мечтай, – Пещерник расстроенно покачал головой. – Дроботун с Хариным уехали в областное УВД. Ты же знаешь, нынче модно проводить совещания за два часа до отбоя.
– Ч-черт… – вырвалось в третий раз.
– Отсидись где-нибудь, не гони. Обдумай еще раз. Обрати внимание, – перейдя на менторский тон, Пещерник с гордостью показал на торчащий из машинки лист. – Главное в нашем деле – перепсиховать. А потом – получится.
– Про маньяка с Писарева? – машинально спросил Лева.
Опер чуть не поперхнулся слюной, досадливо всплеснул руками – мол, я ему о хорошем, а он – рот открыл и нагадил.
– Какого маньяка, очнись, Губский. Я имею в виду мороку с квартальным отчетом по раскрываемости…
Поминутно проверяясь, он позвонил Туманову из таксофона на углу привокзальной аптеки и через полчаса назначил встречу в неухоженном скверике за цирком. Туманов не задавал лишних вопросов – зачем? почему? – он по голосу понял, что приятель в беде, и без ворчания дал добро на рандеву. Пока подъехал, часы на Левиной руке пикнули восемь. Густели сумерки.
– Вот такие камуфлеты, – закончил он, откидываясь на спинку лавочки. Рука рефлекторно полезла в карман за «Примой». Не повезло – кроме табачных крошек, ничего в пачке не осталось. А ведь недавно распечатал новую… Ругнувшись, скомкал пачку, бросил в траву. Туманов извлек свой «Интер». Закурили. Но заговорил он не сразу, а после того, как обе сигареты были выкурены и посланы далеко в кусты.
– Это не гэбэшники.
– Гениально, – усмехнулся Лева. – А я, обезьяна, не соображаю.
– Да кто тебя знает, – Туманов неопределенно пожал плечами. – Остаются либо люди Крокодила, либо люди «Муромца». Но только не официального «Муромца». Официальный «Муромец» – это я.
– Признайся, Паш, – Губский пытливо заглянул ему в глаза, – ты знал про наркотик?
– Нет, – Туманов как отрубил.
– Я должен верить?
– Но тебе ведь хочется?
Думайте сами, решайте сами… Пристальное изучение глаз не принесло пользы. Глаза Туманова были задумчивы и полны извечной загадки.
– Я подозревал, что не все ладно в этом королевстве. Но копать и что-то выкапывать…То есть рубить сук, на котором с таким удобством сидишь… Не логично как-то, Лева.
– Не логично, – согласился Губский. – Тебе не кажется, что мы оба в прогаре?
– Об этом я и задумался… Есть одна шальная идея. Если мы, скажем, доживем до рассвета…
Туманов замолк и окунулся в какой-то странный анабиоз, заключающийся в унылом созерцании сигаретной пачки. Тягостно текли минуты.
Потом он встрепенулся:
– Тебе есть где дожить до рассвета?
Лева, чуть помедлив, кивнул:
– Придумаем.
– Прекрасно, – Туманов не совсем уверенно поднялся на ноги. – Зайди ко мне в контору часиков в девять. Надеюсь, прилюдно на тебя не покусятся?
Когда он добрался до дома на улице Котовского, сумерки совсем сгустились. Он постоял под старым тополем, наблюдая за обстановкой. На первый взгляд – ничего необычного. У бойлерной, на разбитой лавочке обосновалось жалкое существо в бомжевом прикиде – сидело и подремывало. Старик из крайнего подъезда выгуливал палевого дога. Какой-то коротышка, подсвечивая фонариком, ковырялся в моторе маломощного «ЛуАза». А с торца здания неслась приглушенная брань – выясняли отношения сопляки-малолетки. Не отдаляясь от тополей, Губский пересек двор, обошел «ЛуАЗ» – шоферу было не до него – и направился к нужной двери.
И уже не видел, к сожалению, как после его исчезновения зашевелилось жалкое существо в лохмотьях. Покряхтывая, поднялось, подтянуло мотню и, кутая в хламиду изъеденные цыпками руки, заковыляло в соседний двор, где имелся единственный на округу автомат…
Когда она открыла дверь, он был улыбчив, излучал обаяние и отдавал честь обеими руками. Вот они мы – активные, жизнерадостные… Но она поняла, что с ним происходит, едва прикоснулась к нему. От его улыбки и объятий исходила нервозность. Однако Ануш не расстроилась, она знала, что в состоянии успокоить свою любовь. Или она не мастерица?