Сергей Зуб – Жизнь после апокалипсиса. Рассказы (страница 1)

Сергей Зуб

Жизнь после апокалипсиса. Рассказы

Глава 1

ПОСЛЕДНИЙ ПАРОМЩИК

Часть 1. Груз, который пахнет прошлым

Всё, что требовалось для выживания, это не смотреть на берега.

Леонид, которого на обеих сторонах Енисея знали как Карго, знал это как закон: берега лгут. Они могут выглядеть мирными – старые сосны, проржавевшие баржи, покинутые причалы. Но это мираж. Тот, кто слишком долго смотрел на западный берег, где ещё стояли обугленные каркасы городов, неизбежно заражался тоской. А кто долго смотрел на восточный, на синюю тайгу, где строился новый «чистый» мир, тот заражался надеждой.

Оба вируса – смертельны.

Поэтому его глаза смотрели только на воду: тяжёлую, сентябрьскую, цвета черного олова. Она была честной. Она либо несла тебя, либо топила. Третьего не дано.

«Прошлое», его буксир, стонал под ним. Семьдесят тонн дизельной стали и бессонных ночей. Он стоял у развалин старого речного порта, последней работающей точки на западном берегу, которую поддерживали несколько человек с автоматами и очень толстым слоем цинизма. Здесь, среди обломков бетонных плит, Леонид брал свой единственный доход: перевозку.

Груз был разным: топливо для генераторов Восточного Берега, медикаменты, которые не достались Западу, или просто старый хлам, который имел ценность из-за своей редкости. Людей он не брал. Это было его второе правило после «Не смотри на берега».

В этот вечер грузом была медь. Десять паллет старой проводки, добытой из какого-то городского архива. Пахло жжёной изоляцией и безнадёгой. Леонид как раз заканчивал крепление последних строп, когда услышал шаги. Не шарканье мертвецов – эти он слышал за полкилометра, – а твёрдые, уверенные шаги, которые знали, куда идут. Шаги живого человека.

Он выпрямился, хрустнув поясницей.

– Ты опоздал, – сказал он, не оборачиваясь, к человеку, стоявшему за его спиной. – Причал закрывается до утра. И даже тогда… я не беру попутчиков.

– Я не попутчик, Леонид, – ответил женский голос. Тихий, но с ржавым, как старый якорь, тембром. – Я твой клиент. И у меня есть груз.

Он обернулся. Сердце сделало петлю и упало.

Это была Анна.

Прошло… сколько? Десять лет? Пятнадцать? Её лицо было похоже на старую фотографию, которую долго держали под водой. Те же острые скулы, те же глаза цвета пожухлой листвы, но теперь в них не было юношеского огня – только холодная, изношенная решимость. Она была одета в толстый, слишком чистый, рабочий комбинезон и держала в руке тяжёлый, старый кожаный дипломат.

– Анна, – выдохнул он. И сразу вернулся к железу. – Я не беру людей. Ты знаешь правила.

– Я знаю твои правила, – она сделала шаг вперёд, и её глаза остекленели. – Но я помню, как ты их нарушал. Десять лет назад. И знаешь, что? Ты выжил.

Это был прямой удар. Она говорила о том дне, когда он был не Карго, а просто Леонидом, и когда она была той, кто нарушила свои правила, чтобы спасти его от первого приступа «вируса тоски». Он сглотнул.

– Время другое.

– Груз другой, – парировала она.

Она кивнула в сторону привезённого ею старенького, но надёжного джипа, припаркованного в тени прогнившего склада. Рядом с ним, на транспортной тележке, стоял гроб.

Это был не обычный, а транспортировочный гроб, обитый тёмно-синим пластиком, усиленный металлическими скобами и, главное, обшитый свинцом. Гроб был массивным, тяжёлым, с трудом вмещался на тележке. Он выглядел как банковский сейф, а не как последний приют.

Леонид подошёл, чтобы оценить вес. Он поднял край, и даже притом, что это был лишь край, ощутил тяжесть. Килограммов триста.

– Что это? – спросил он, отходя. – Тело?

– Тело моего отца, – ответила Анна, её голос не дрогнул. – Учёного. Он умер три недели назад на Западе. Его последняя воля: похоронить его на Восточном Берегу. На семейном участке, где нет… беспорядка.

– Он пахнет не смертью, – Леонид принюхался. Пахло свежим металлом, озоном и чем-то неуловимо больничным. – Он пахнет контрабандой.

Анна открыла дипломат. Внутри лежали не деньги. Там были аккуратно сложены золотые слитки, но не они привлекли внимание. Рядом с ними лежала консервированная еда. Десятки банок: тушёнка, сгущёнка, сайра. Запечатанные, свежие, с ещё не выцветшими этикетками. Годовой запас. Возможно, больше. Сокровище в этом мире.

– Это задаток, – сказала она. – Бери всё. И я докину ещё столько же, когда мы сойдём на Восточном Берегу. Никто не узнает. Я тебе доверяю.

– Я тебе не доверяю, – Леонид посмотрел на неё жёстко. – Свинец нужен для радиации. Или для того, чтобы не просвечивал сканер. На Восточном Берегу жёсткий контроль. Что ты на самом деле везёшь?

Анна сделала глубокий вдох. Похоже, она ожидала этого.

– Внутри не просто отец. Там его последние исследования. Образцы тканей, данные. Он не хотел, чтобы они попали… не в те руки. Я клянусь, Леонид, это единственный шанс для нас. Для нового мира.

Она смотрела прямо, без истерики, но с той холодной мольбой, которая всегда была у неё в глазах. Слишком идеальная ложь.

– Если я тебя обману, ты можешь выбросить его в реку, – добавила она. – Я не буду сопротивляться. Дай мне дойти до середины.

Леонид молчал, глядя на тёмный, пугающий гроб. Внутри него могло быть всё: от противоядия до биологической бомбы. Он знал, что этот груз стоит больше, чем вся его жизнь на плаву. И он знал, что, если Восточный Берег обнаружит, что он перевёз что-то подобное, его законы будут написаны пулей.

Но там, внутри тяжёлого, громоздкого металла, была тайна. Тайна, которая могла объяснить что-то о прошлом. А его буксир назывался «Прошлое» не просто так.

– Где ты прятала это всё время? – спросил он, кивая на консервы.

– Это часть наследства. Западный Берег не контролирует каждый заброшенный склад.

Леонид подошёл к тросу и крюкам. Его правила, два десятилетия правил, рушились перед запахом этой консервированной еды и тем, что за этим стояло: надеждой, что за этими банками стоит нечто большее, чем просто выживание.

– Давай затягивай его. Но ты будешь спать в рубке, – его голос был сухим и жёстким. – И если я услышу хоть слово о содержимом, кроме того, что ты сказала, я забуду твое имя.

Анна кивнула.

– Мы отплываем прямо сейчас. До полуночи должны пройти опасный поворот.

– Нет. Мы отплываем, когда я закончу.

Он взял лебёдку и начал прицеплять крюки к гробу. Груз был тяжёлым. Невероятно тяжёлым. Когда гроб наконец оказался на палубе, Анна отошла, скрестив руки на груди. Её взгляд не отрывался от свинцового саркофага.

«Внутри не просто тело», – подумал Леонид, чувствуя, как его правила утонули в чёрной речной воде. «Внутри что-то живое. Или что-то, что должно оставаться мёртвым».

Он завёл двигатели. Рокот буксира был грубым и успокаивающим. «Прошлое» тронулось. Они вышли из полуразрушенного порта, оставив позади запах ржавчины и гниющего дерева.

Впереди был Енисей. Широкий, как морской пролив. Ночь была безлунной, только звёзды светили на тёмной воде. И посреди этой воды, где не было ни мертвецов, ни живых, а только река и тайна, Леонид чувствовал, как страх, рождённый не от укуса, а от выбора, начал медленно подниматься из трюма его буксира.

Анна сидела в рубке, глядя на грохочущий стальной ящик. Она не спала.

Часть 2. Три дня изоляции и Железобетонная Логика

Леонид не спал. Это не было подвигом, это была его работа: он был машиной, привязанной к штурвалу. Он не мог позволить себе роскошь сна, когда под ним лежали тонны контрабанды, а на корме – тайна, оббитая свинцом.

Они шли уже больше суток. Река сменила свой цвет с оловянного на цвет мокрого угля.

Над головой, в стекле рубки, висели звёзды – чужие, равнодушные. Они казались ближе, чем Анна, сидевшая на койке за его спиной. Она не пыталась заговорить. Просто сидела, скрестив руки, её взгляд был прикован к приборной панели. Вся её энергия была направлена на то, чтобы выглядеть абсолютно нормальной, и это нервировало больше, чем крики мертвецов.

Леонид поправил карту. Линии на ней были не просто изгибами русла, а маршрутами выживания.

«Три дня, – думал он, сверяясь с медленными, ползущими стрелками. – Три дня, чтобы пройти расстояние, которое до Апокалипсиса занимало меньше суток».

Он знал, что это нужно объяснить. Не Анне, которая знала, как устроена жизнь после распада, а себе. Чтобы не сойти с ума от тишины и её присутствия.

Во-первых, скорость. «Прошлое» – не гоночный болид, а упрямый тягач. Груз меди и прочего хлама, плюс этот проклятый свинцовый гроб, замедляли ход до мучительных $10\text{ км/ч}$. Во-вторых, безопасность. Прямые, быстрые фарватеры давно перекрыты: либо минными заграждениями «чистого» Востока, либо, что ещё хуже, сборищами заражённых, которых старые плотины и навигационные сооружения собирали в плотные, непроходимые массы. Леонид шёл по «Пути Паромщика» – цепи малозаметных, извилистых проток и узких русел, петляющих между островами, где его старое судно могло скрыться от патрулей, а его гул не привлекал внимание берегов.

И, наконец, цель. Им нужен был не центральный порт, а заброшенный причал у старого метеоцентра в тайге, куда отцы-основатели Восточного Берега ещё не успели дотянуть свои контрольные щупальца. А это – крюк. Большой, медленный, неизбежный крюк.

Леонид отложил карту. Логика была железобетонной. Если бы он плыл быстрее, он бы уже плыл по дну.