Сергей Зуб – Кожевники. Ольга (страница 1)
Сергей Зуб
Кожевники. Ольга
Пролог
Каменный зал Совета был полон дыма и шёпота свечей. Тяжёлый запах ладана, портреты предков на стенах, резные гербы – всё это давило, словно само прошлое следило за каждым словом. За дубовым столом сидели члены Ордена. Их лица были неподвижны, голоса – жёсткие, каждое слово резало воздух.
Алексей слышал всё. Его тень, оставленная в углу, ловила каждый звук, каждую паузу. Он наслаждался тем, что совет считает себя непобедимым и скрытным, не догадываясь, что их замыслы уже принадлежат ему.
Сегодня здесь появилась новая фигура.
– Камыш, – сказал Настоятель Курган. – Вы впервые на Совете. Но именно ваш опыт нужен нам.
Женщина подняла голову. Высокая, сухощавая, с серыми глазами и овальным белым шрамом на запястье. В зале стало чуть тише: её появление было событием.
– Для протокола, – уточнил Геодезист, – почему она?
Курган склонился вперёд.
– Потому что она вернулась оттуда, откуда не возвращаются.
Она встала. Голос её был ровный, но в нём слышалась тень.
– Несколько лет назад я командовала сапёрно-спасательным отрядом. Нас отправили в шахтёрский посёлок под Тулой. Люди пропадали. Оставались только пустые кровати, тёплый чай и… зеркала.
Тишина в зале сгущалась.
– Первого мы потеряли на моих глазах. Старик подошёл к зеркалу – отражение не повторило его движения. Он шагнул, а стекло стало мягким, как вода. И всё. Ни звука. Он исчез.
Ольга прищурилась.
– Вторым был Лёха. Он ударил прикладом. В трещинах появились глаза. Чёрные, круглые, без белков. Они смотрели на нас сквозь щели. Лёху затянуло целиком. Остался только ботинок.
Кто-то вздохнул. Но она продолжала.
– Артём пытался вытащить его. Вцепился в сапог. Зеркало захлопнулось и перерубило руку. Он умер у меня на руках. Костя побежал на улицу. Там в окнах отражения ждали его. Одно из них улыбнулось – и шагнуло вперёд. Он упал, а отражение осталось. Без лица.
В её голосе не было слёз. Только сухая правда.
– Я осталась одна. Вокруг зеркала дышали. В каждом – чужие детские крики. Они повторяли наши слова, но искажённо, как из колодца. Я бросила гранату. Зеркало закричало, треснуло и ударило меня по руке. Шрам остался. Село вымерло. Людей не было. Только окна, завешенные изнутри тряпками.
Она показала запястье. Белый овал блестел, как выжженное клеймо.
– Вот почему она здесь, – сказал Курган. – Она знает, как закрывать двери.
– Я не колдую, – сказала Ольга. – Я ломаю. И спасаю, если есть шанс.
– Нам и нужен тот, кто спасает, – заметил Великий Инквизитор. – Но помни: цель не он. Цель – деревня.
Архивариус подняла голову:
– Его голос уже в сетях. Подкасты, обрывки. История идёт сама, даже без него. Если лишить место памяти, история умрёт.
– А если память – это они сами? – спросила Ольга.
Теренций сжал губы.
– Тогда пусть истекут.
– А я не привыкла смотреть, как истекают, – тихо ответила она.
На секунду зал погрузился в такую тишину, что свечи потрескивали, как выстрелы.
Протокол Архивариуса
В подземелье гремел «Глухарь» – немой колокол. Звук исчезал, и бойцы двигались в вязкой пустоте. Удары были глухими, дыхание терялось.
Ольга шла первой. Она шла так, будто знала эту тишину с рождения. Остальные спотыкались.
– Камыш идёт, как дома, – пробормотал Калёный, выплёвывая гвоздику.
«Она не наша. Но именно это нам и нужно. Мы верим в ритуалы, она – в поступок. Она – напоминание, что даже узел можно разломать. Но иногда я думаю: она – не оружие. Она – трещина в нашей стене».
Ночь в Кожевниках была густая, словно смола. Земля дышала под ногами. На кладбище качались кресты, и на одном надпись дрожала: НЕ ВСЕХ ЗАБРАЛИ.
Алексей стоял на крыльце, курил, и чувствовал каждое слово, сказанное в Совете. Тень принесла ему лица, голоса, их планы. Среди них – новая. Женщина со шрамом.
Он усмехнулся.
– Пусть приходят. Я научу их, как звучит память.
Зеркало напротив задержало его отражение на три удара сердца.
На стол Орден высыпал серый порошок.
– Сначала «К», потом «О», – сказал Калёный. – По букве вытравим их. Без имени нет места.
Ольга смотрела на карту. В её глазах мелькнула тень сомнения. Перед ней снова стояли лица её погибших людей. И она впервые подумала: а вдруг враг – это не он, а мы?
Протокол закрылся сухой строкой:
А в самой деревне, в тёмной тишине, Алексей улыбался. И тьма улыбалась вместе с ним.
Глава 1 Они идут.
Ночь в Кожевниках была не просто тёмной – она казалась вязкой. Туман стоял такой плотный, что нельзя было понять, где кончается воздух и начинается земля. Казалось, сама деревня притаилась, прислушиваясь к себе.
Зеркала в домах завешены грубой тканью, но ткань дрожала, будто за ней кто-то тяжело дышал. Иногда ткань чуть натягивалась, словно невидимая рука пыталась отодвинуть её в сторону, и тогда по дому проходил ледяной холод.
Алексей сидел на лавке у окна, курил. Дым уходил в темноту, но в окне отражение не спешило повторять его движение. Его лицо там задерживалось, как будто опаздывало на три удара сердца. Алексей не отводил глаз – он привык к тому, что отражение живёт своей жизнью.
Снаружи не было звуков. Даже собаки молчали, только изредка раздавался хриплый крик вороны – короткий, как спазм. В этой тишине любое движение казалось слишком громким.
– Они идут, – сказала Агриппина.
Старуха стояла у печи, её силуэт тянулся по стене, делая комнату ещё теснее. Она выглядела так же, как всегда – худой силуэт, глаза чёрные, без блеска, будто вырезанные из ткани ночи. Но голос её был тихим и уверенным.
– Ты чувствуешь? – спросила она.
Алексей молчал. Он и сам чувствовал: под ногами земля пульсировала, как живое сердце. В колодце за домом что-то плескалось – хотя ветра не было, и никто не подходил к воде.
– Они тронули имя, – продолжала Агриппина. – На табличке у дороги буквы поблекли. Скоро их сотрут полностью. Без имени место слабеет.
Алексей затянулся и выдохнул. Дым в окне снова замер на месте, а отражение потянулось за ним с опозданием.
– Пусть стирают, – сказал он. – Деревня – это не буквы на доске.
Агриппина усмехнулась.
– Ты ещё не понял. Деревня держится не только на земле. Она держится на памяти. А память легче всего убить.
За окном в тумане что-то качнулось. Может, крест на кладбище, может, старый тополь. Но Алексей знал – это деревня дышит. Она ждёт.
Он затушил окурок о подоконник, встал и провёл рукой по ткани, закрывающей зеркало. Ткань была влажной, как будто её только что кто-то трогал изнутри.
– Слышишь? – прошептал он.