Сергей Зуб – Кожевники. Алексей (страница 1)
Сергей Зуб
Кожевники. Алексей
Пролог. Сосуд.
Он вернулся в город, но не так, как возвращаются домой. Не с облегчением, не с надеждой. Он вернулся, как возвращается в мир человек, переболевший чумой – чужой, изолированный, с пустыми глазами и чем-то внутри, что никогда уже не исчезнет.
Город принял его, как принимает всё: равнодушно. Машины ехали, не замечая, что он больше не человек. Люди шли мимо, не зная, что он уже не совсем с ними. Он шёл среди них, в старой куртке, с рюкзаком, который казался легче – потому что тяжелела его душа. Он был жив, но только по виду.
Иногда он ловил своё отражение в витринах – и не узнавал. Там было нечто. Оно дышало в такт с ним, но чуть иначе. Оно смотрело через него, а не изнутри. Иногда он моргал – а отражение нет.
Он жил урывками. Спал в съёмной квартире. Не говорил по телефону. Не встречался с друзьями. Он ел, потому что тело требовало. Но вкус исчез. Он пил воду, но ощущал во рту вкус воска. Он принимал душ, но чувствовал, как по коже ползут тонкие, чёрные нитки.
Он пытался не вспоминать, но забыть не мог. Всё, что было в Кожевниках, осталось с ним – как запах, как боль, как нечто приживлённое. Он даже знал где. Правый бок. Чуть ниже рёбер. Иногда ныло, иногда – пульсировало, особенно когда он молчал слишком долго.
Проклятие требовало выхода. Слова рвались наружу. Не как исповедь. Как голод.
"Ты должен говорить", – шептал голос Дарьи внутри. – "Ты – сосуд. Молчащий сосуд трескается".
Он пытался сопротивляться. Писал на бумаге, чтобы не говорить. Жёг эти записи. Кричал в подушку. Бил кулаками по стене, пока не трескались костяшки. Всё – напрасно.
Шёпот не умолкал.
Он заходил в кофейни, в бары, в книжные лавки. Он выбирал тех, кто был один, кто казался уставшим или забытым. Он садился рядом. И начинал говорить. Без прелюдий. Без фильтров. Без предупреждения.
Они сначала удивлялись. Потом – слушали. Всегда. Всегда дослушивали до конца. Никто не перебивал. Никто не смеялся. Потому что он рассказывал не как рассказчик. А как жрец. Как свидетель. Как гробовщик, выкладывающий косточки.
Он говорил – и чувствовал, как в груди становится легче. Будто выпил яд, который прижился, и теперь гонит его наружу с дыханием. Только вместо крови – чужая жизнь.
Потом уходил. Не оборачивался. Не следил. Но знал – это работает. Уже не он был главным. Он был лишь рупором. Он стал узлом, через который текла она. Дарья. Ведьма. Ритуал. Имя не имело значения. Она была жива. В нём. В их глазах. В их снах.
Первая умерла быстро. Девушка-бариста. С веснушками, весёлым голосом и слишком открытым сердцем. Он рассказал ей всё. И она слушала, затаив дыхание. В её глазах, таких живых и жизнерадостных, было любопытство. В её зрачках поселилась тень. В них отражалось что-то чужое, нечто древнее и злое. Она закончила смену и вышла на улицу. Городской шум казался ей далёким, а люди – безмолвными тенями. В голове у неё звучал голос, но это был не её голос. Это был голос Дарьи. Она прошла несколько кварталов, и вдруг остановилась, словно кто-то схватил её за руку. Перед ней, на проезжей части, в воздухе висело черное густое облако, которое, казалось, слушало её. Она видела слепых кошек с окровавленными языками, которые проглотили слова Алексея, которые он сказал ей. Она увидела себя в витрине магазина, но это была не она. Это был отражение слушателя с пустыми глазами. Она больше не могла сопротивляться. Голос Дарьи звал её, и она сделала шаг вперед.
На секунду ей показалось, что она летит. Потом – глухой удар, скрежет металла и боль. Она упала под колеса грузовика. В последний момент её глаза, теперь совсем пустые, увидели, как из её уха вылезла чёрная нить. Алексей узнал её. Та же, что он тянул из себя в Кожевниках. Та, что была частью заговора. Часть её души осталась в асфальте. Другая – унеслась по нитке, как по каналу. Она была не просто мертва. Она была поглощена. Она была первой жертвой.
Скрежет металла, визг тормозов и глухой, влажный удар – все это слилось в один, ужасный звук, который разорвал тишину улицы. Водитель грузовика, тучный мужчина, жал на тормоза до хруста костей в ногах. Он видел её. Она просто вышла на дорогу, не глядя, не обращая внимания на его сигнал. Просто шагнула под колеса. В этот момент ему показалось, что её глаза не были человеческими. Они были пустыми, стеклянными, как у мертвеца. Он чувствовал, как его грузовик наезжает на что-то мягкое и хрупкое, как колесо проваливается в пустоту. Он слышал этот звук. Звук, который он никогда не забудет. Свидетели замерли в ужасе. Женщина с коляской закрыла ребёнку глаза, а мужчина, который разговаривал по телефону, просто выронил его из рук. Они не видели ничего, кроме глухой, нелепой смерти. Но Алексей, который шёл по улицам, и ему на мгновение казалось, что он свободен, чувствовал, как что-то обрывается в его душе.
Он плакал в ту ночь. Первый и последний раз.
Потом всё стало проще.
Была учительница. Мужчина в очереди за билетами. Курьер, что задержался у двери. Бездомный, что сел рядом на скамейке. Они слушали. Он говорил. Не о Кожевниках – не обязательно. Он говорил об одиночестве. Об осенних тенях. Об окнах, которые глядят. Об именах, что нельзя произносить после захода солнца. О тени, что не отбрасывает тела.
И они умирали. Через день. Через неделю. Не все сразу – но все. Кто – в пожаре. Кто – под поездом. Кто – просто исчезал. Уходил в лес. В море. В темноту.
Каждый раз он чувствовал это. Как щелчок. Как тихий треск внутри. Как будто дерево внутри него выпускало ещё одну ветвь.
Он начал бояться зеркал. Всё чаще замечал, что отражение опаздывает. Иногда – не совпадает. Один раз он моргнул – а отражение стояло, глаза распахнуты. Оно смотрело на него с жалостью. С голодом.
В зеркало нельзя смотреть, когда несёшь чужое. Оно знает.
Он стал завешивать всё: зеркало в ванной, в коридоре, даже окна.
Однажды забыл про экран ноутбука – и увидел там… не себя. Того, кто жил раньше. Алексея. До. Он улыбался. А сам Алексей – нет
Письмо пришло от Агриппины. Почта, старый конверт, выцветшие чернила. На конверте не было адреса, только: «Где бы ты ни был».
Внутри – записка:
Он сжёг записку. Но слова остались в голове.
Он пытался уехать.
Купил билет на юг. Сел в поезд. Всё было хорошо – до полуночи. Тогда сосед по купе – мальчик лет семи – вдруг заговорил. Голосом Дарьи.
– Ты не уедешь. Ритуал не знает границ. Он знает твои кости.
Алексей вышел на ближайшей станции. Билет сжёг прямо на перроне.
Иногда он думал – может, прыгнуть с моста? Но знал: не сработает. Это не история про жертву. Это история про носителя. Он не может умереть – пока не передаст полностью.
Однажды он замолчал на девять дней. Девять. Ни слова. Ни взгляда. Ни записи. На девятый день у него начал трескаться язык. Он чувствовал, как из горла поднимается чёрная слизь. Из глаз – нитки. Из ушей – шепот.
На десятый день он вышел и заговорил. В переходе. Первому встречному. И стало легче.
Тот человек умер через три дня. Утонул в ванной. Вода была чёрная. В ней плавали перья
Иногда он думал – может, рассказать это всему миру? Через интервью. Подкаст. Книгу. Тогда бы он освободился. Но понимал: тогда умрут тысячи.
А потом – миллионы.
Голос Дарьи нашёптывал:
– Расскажи. Они хотят. Они жаждут.
– Это не их жажда, – отвечал он. – Это твоя.
– Но ты – я.
В какой-то момент он заметил: не он ищет слушателей.
Они сами подходят. Спрашивают дорогу. Спрашивают время. Садятся рядом. Поворачиваются. Смотрят.
Они чувствуют. Они слышат её, даже если он молчит. Он стал магнитом. Шепчущим камнем, вокруг которого пляшут мухи.
Один ребёнок в магазине подошёл к нему, посмотрел в глаза и сказал:
– Ты чёрный гость. Ты трещишь внутри.
Мать оттащила его в ужасе. Ребёнок умер на следующее утро. Простуда. Осложнение. Лихорадка. Чёрные пятна на лёгких.
Иногда он видел сны. Огромная деревня. Похожая на Кожевники, но разросшаяся. Там были все – мёртвые, живые, бывшие слушатели. Они жили в домах без стен. Они шептали. А он ходил между ними. В чёрной рубашке. С глазами, полными пепла.
Он был их вождём. Или палачом. Или… вратарём. Хранителем двери, которая скрипит, но не открывается. Пока не будет рассказана очередная история.
Он завёл тетрадь. Не для себя – для следующего. Потому что знал: однажды появится кто-то, кто будет слушать слишком внимательно. Кто не просто умрёт – а примет. Кто унаследует.
Он будет знать. Узнает по глазам.
Он оставит ему эту тетрадь. На ней будет написано:
«Это – не вымысел. Это – ты. И ты теперь говоришь».
Он перестал быть Алексеем.
Имя забывалось. Осталось только… голос. Шаги. Тень.
Он сидит в парке. Он пьёт кофе. Он гладит бездомную кошку.
Он рассказывает историю. Тебе. Сейчас.
Ты же слушаешь?
Ты уже слушаешь.
Глава 1. Не говори вслух