Сергей Зинин – Поездка Есенина в Туркестан (страница 25)
Если же восточная женщина проявляла желание освободиться от определенных шариатом норм поведения, то ее, как правило, ожидал трагический конец, при этом мужу, или иному родственнику, лишивших ее права свободно жить, наказание не предусматривалось. На эту тему в 1921 году А. Ширяевец написал пьесу «Отлетающие птицы» о драматической судьбе угнетенной восточной женщины. В стихотворении «Женщине-сартянке», так тогда европейцы называли женщин местной национальности, А. Ширяевец возмущенно писал:
Ты – вечная раба. Мулла и жирный бай
Едят твою шурпу и пьют кумыс твой пьяный.
Навеки спрятали то ль в погреб, то ль в сарай,
И сеткой грязною закрыли лик румяный.
Засохла, сморщилась без времени. Давно
Средь душных стен не дышишь ты ветрами.
Очнись, раба! Открой к заре окно!
Сияй, сверкай текинскими коврами (27).
Есенин хорошо знал стихотворение Ширяевца из цикла «Бирюзовая чайхана», в котором говорилось о невозможности открыто познакомиться с восточной женщиной
Ем сочный виноград янтарно-хризолитовый,
А в небе бирюза, и мысли бирюзовы,
Чайханщик Ахмеджан с усердною молитвою
Сидит на коврике и бьет поклоны снова.
Проходит девушка. Из-под чембета глянули
Глаза лукавые, без робости и страха.
Вот скрылась за углом. – Прощай! Прощай!
Но, стану ли
Роптать на жизнь, на мудрого аллаха!
Смущен мой Ахмеджан, знать, тоже за молитвою
Увидел, старый плут… -
Не прочь пожить он снова!
Ем сочный виноград янтарно-хризолитовый,
А в небе бирюза, и мысли бирюзовы!
Есенин, вспоминала Е. Макеева, сказал, что это стихотворение «его не волнует, поскольку подлинность эмоции в нем не подтверждена искренностью живого слова (передаю, конечно, примерный смысл сказанного). Не думаю, чтобы этот разговор имел непосредственное отношение к той теме, которая пройдет впоследствии через многие стихи «Персидских мотивов», но кто знает, может быть, какое-то зерно идеи и зародилось в душе Есенина в этот момент?» (25, с. 86).
Слишком приземленным показался С. Есенину воспетый Ширяевцкм эпизод, не вызывающий у читателя сопереживания. Но сюжет, действительно, запал в душу и получит выход в его поэтическом изложении через несколько лет, когда на далеком от Ташкента Кавказе С. Есенин создаст свои великолепные «Персидские мотивы», в том числе и запоминающуюся «Чайхану».
В послереволюционном Туркестане отношения между местным населением и европейцами находились на начальной стадии доброжелательного сосуществования. В небольшой повести Джуры (Ю. Пославского) «У белого озера», опубликованной в 1919 году в ташкентском журнале «Рабочая кооперация», рассказывается о юноше-узбеке Омире, который решил приобщиться к европейской культуре. Он влюбляется в русскую женщину, но без ответного чувства, так как его избранница любила европейца. В ярости юноша убивает ее. Трагедия не в том, что юноша был отвергнут женщиной другой национальности. Трагедия в том, что эти высокие чувства заранее были обречены из-за принадлежности героев повести к разным цивилизациям. Неудивительно, что Омир в итоге срывает с себя европейскую одежду и возвращается к обычной жизни «азиата-туземца».
С. Есенин в Ташкенте видел размежевание горожан по национальному признаку, вернее, по принадлежности к религии. Мусульманский мир был практически для европейцев закрыт. Между Новым городом в Ташкенте, где в основном проживали европейцы, и Старым городом, заселенном мусульманами, граница просматривалась отчетливо. Канал Анхор делил город на две административно самостоятельные части. После революции новые власти делали все возможное, чтобы сблизить горожан, привлечь лиц тюркских национальностей к участию в общественно-политической жизни, вырвать их из традиционной замкнутости. Новые отношения между европейцами и местным мусульманским населением складывались сложно. . На страницах майских газет, которые были доступны Есенину для чтения, публиковались различные материалы о проводимой в крае национальной политике. 15 мая 1921 года в «Известиях ТуркЦИК»а Г.Сафаров в статье «Очередные вопросы национальной политики» подчеркивал, что нужно обращать внимание не на национальный признак, а на классовую принадлежность. По его мнению, «совсем недавно киргизов, узбеков и туркмен пытались объединить в одну «несуществующую тюркскую нацию» и делить только по «производственному» признаку – на оседлых и кочевников, а теперь делается на советской основе путем осуществления национальной автономии через советы трудящихся».
Творческую интеллигенцию власти Туркестана стремились привлечь для решения культурно-просветительских, национальных и иных вопросов. В Ташкенте 21 и 24 мая 1921 года состоялись совещания по организации Пролеткульта в Туркестане. Есенин мог познакомиться с опубликованной 26 мая 1921 года в газете «Известия ТуркЦИК» статьей «Пролеткульт в Туркестане», подписанной псевдонимом «Пролетарий», в которой отмечалось, что «Пролеткульт ведет свою работу не по национальному, а по классовому признаку, и объединить он должен как европейский, так и туземный пролетариат, при этом ведя идейную борьбу как с русским, так и туземным национализмом».
Но это была теория. Есенин не стал вникать в суть вопроса. В последние дни пребывания в Туркестане его стали больше интересовать события в России, куда он должен скоро вернуться. По дороге в Келес С. Есенин продолжил начатый в первое посещение дома Михайловых разговор с Владимиром Михайловым о русской земле, русской природе, русских традициях. «Мы встретились вскоре, когда поехали на пикник к богатому узбеку-землевладельцу Алимбаю возле станции Келес, - вспоминал В. Михайлов. - Там состоялся более конкретный разговор. Я, еще зеленый, мало что видевший юноша, сказал, что мне чужда российская природа, березки, деревни, ржаные поля. Я, мол, люблю горы, кишлаки, сады. Вот я и показал ему вдаль на клеверное поле, где люди с сетями ловили перепелок, чтобы угостить нас пловом с перепелками. Есенин посмотрел на меня с сожалением.
- Вы же не видели России, вы ее не знаете, Здесь же у вас все искусственное: и сады, и насаженные деревья, и даже реки. Салар, Бозсу вырыты людьми. Это не то. Красиво, но не то.
Больше на эту тему разговоров не было в тот день. Думал ли я, что уже через пять лет буду наизусть знать все его стихи и даже подражать ему!» (25, с. 81-82).
В гостях у В. Вольпина
28 мая
1921 года
Есенин побывал в гостях у ташкентского поэта В.И. Вольпина, с которым познакомился в Москве.
Вольпин Валентин Иванович (1891 – 1956) - литератор, библиограф, издательский и книготорговый работник. С 1918 года работал в ташкентских газетах и журналах, в полиграфическом отделе Туркцентропечати, с 1921 года – ее полномочный представитель в Москве. Между С. Есениным и В. Вольпиным установились теплые дружеские отношения. В 1921 году на «Треряднице» (М. «Имажинисты». 1921 г.) С. Есенин на титульном листе записал: «Милому Валентину Ивановичу Вольпину приязненно. С. Есенин. 1921». Осенью 1923 года В.И. Вольпин переехал из Ташкента в Москву и работал в книжной торговле. В конце 1923 года предпринял попытку издать есенинский сборник «Москва кабацкая». Позднее принял участие в подготовке к печати сборника С. Есенина «О России и революции» (1925) О хорошем отношении С. Есенина к В. Вольпину свидетельствует дарственная надпись на титульном листе книги «Персидские мотивы», изданной в 1925 году: «Милому Вольпину, люблю, люблю. С.Е.» После смерти поэта В.И. Вольпин написал в 1926 году воспоминания «О Сергее Есенине» и издал «Памятку о Сергее Есенине» (1926), составив совместно с Н.Н. Захаровым-Минским библиографию изданных произведений С. Есенина и литературы о творчестве поэта.
В.И. Вольпин проживал в доме на Иржарской улице в центре Нового города Ташкента. С Есениным он часто встречался. Устроить отдельный прием дорогому гостю считал своим долгом, так как в Москве был радушно принят С. Есениным. Вместе с женой Миной Соломоновной подготовили для гостей богато убранный стол, украсив его ягодами и фруктами, о которых в Москве можно было только мечтать. Были приглашены близкие друзья С. Есенина.
В этот день никто не спешил на службу. В непринужденной обстановке велась беседа на различные темы. Говорили и о скором отъезде московских друзей. Когда зашел разговор о поэме «Пугачев», то многие стали просить гостя прочитать вновь написанное. Все знали, что на одной из встреч в доме Михайловых Есенин читал отрывок из «Пугачева». Присутствовавший Владимир Михайлов вспоминал: «Есенин после обеда прочел монолог Хлопуши из «Пугачева», над которым он тогда много работал. Я слушал очень внимательно и был потрясен силой, звучавшей в этом произведении» (25, с. 82, 90). Есенин не стал возражать. В. Вольпин писал в воспоминаниях: «Однако он почти целиком прочитал свою трагедию через два дня у меня на квартире. Долго тянулся обед, затем чай, и только когда уже начало темнеть, Есенин стал читать. Помнил он всю трагедию на память и читал, видимо, с большим наслаждением для себя, еще не успев привыкнуть к вещи, только что законченной. Читал он громко, и большой комнаты не хватало для его голоса. Я не знаю, сколько длилось чтение, но знаю, что, сколько бы оно не продолжалось, мы, все присутствующие, не заметили бы времени. Вещь производила огромное впечатление. Когда он, устав, кончил чтение, произнеся заключительные строки трагедии, почувствовалось, что и сам поэт переживает трагедию, может быть, не менее большую, чем его герой.