Сергей Жемайтис – Клипер «Орион» (страница 31)

— Он бы нас не помиловал, — сказал старший офицер.

Старший механик Андрей Андреевич Куколь развел руками:

— Действительно, загвоздка! Будто бы и виноват, а улики зыбкие. Злосчастный шифр ведь у него неполный, да и никто не подтверждает, что он сочинял по нему телеграммы, так что я целиком согласен с мнением Воина Андреевича и думаю, что у нас пока нет оснований применять строгие меры. Вот так, господа! — Андрей Андреевич вспотел от волнения и стал вытирать лицо и лысину большим серым платком.

Старший офицер встал:

— Я все же считаю его виновным и требую смертной казни по закону военного времени. Такая мера необходима и для острастки наших соотечественников — авторов письма к адмиралу, а также как мера повышения дисциплины среди матросов, той части, что группируется вокруг Грызлова, Бревешкина, Брюшкова и других, связанных с Новиковым.

— Я против таких мер, — сказал командир, закрывая лицо руками. — Получается, что мы следуем теории террора, выдвинутой этим бароном. Наш народ другой закваски. Может, вы и правы, Николай Павлович. Да не будем осквернять наш «Орион» черной тенью повешенного. На этот счет есть разные мнения, пусть это суеверие, да мы, моряки, суеверный народ. Давайте ограничим ему возможность передвижения по кораблю. Словом, выразим свое недоверие и спишем на берег при первой возможности. Дьявол его побери со всеми потрохами!

Этой сбивчивой и нелогичной защитной речью и была решена судьба барона фон Гиллера.

— Благодарите своих тевтонских богов, — сказал ему Новиков, когда они вернулись в каюту. — Основания у них были, чтобы вздернуть вас на рее, барон!

— Не радуйтесь: если бы они решили меня вздернуть, то и вы составили бы мне компанию.

Новиков пожал плечами и спросил устало:

— Почему я до сих пор терплю ваше общество?

— Мы родственные души, лейтенант. Да! Только вы немножко хлюпик. — Последнюю фразу он произнес по-русски и захохотал.

Длинное лицо Новикова с запавшими щеками вытянулось еще больше, он с неприязнью смотрел на хохочущего циника и думал, почему он, русский офицер, честный до недавнего времени, с безупречной репутацией, терпит этого человека, и не только терпит, а помогает ему в таком черном деле, увяз в нем и не находит выхода? «Пусть у меня благородные побуждения, но, как говорит отец Исидор, „злом не сотворишь добро“, хотя ведь наказывают же преступников и даже детей с целью исправить их. И все-таки, если говорить без обиняков, весь наш замысел благодаря причастности к делу Гиллера принял подлое направление».

— Именно подлое! — сказал по-русски Новиков и с ненавистью посмотрел на своего сообщника.

Барон внезапно оборвал смех.

— Извините, дорогой друг, за неуместное веселье. Сказывается нервный спад после пережитых минут. Действительно, мне грозила петля. И вот все позади! Я догадываюсь о ваших мыслях. Вы не правы, я лучше, чем иногда кажусь. Давайте забудем обо всем, что произошло. Отдадимся на волю судьбы и ее всегдашнего спутника — случая.

Ровный ветер

Близился восход солнца. В иллюминаторы матросского кубрика, открытые с наветренного, борта, вливались прохладный пропитанный запахами моря воздух и свет еще дремлющего океана. Во впадинах между волнами от густого синего, почти черного цвета гребни отливали перламутром, отражая цвет еще еле теплящейся зари. Дневальный ходил между рядами подвесных коек и с нетерпением ждал, когда пробьют склянки и он заорет ликующим голосом: «Падые-о-ом!» А пока, чтобы не вздремнуть за рундуком у трапа, он ходит между покачивающихся коек и отгоняет сон думами о доме, о дружках, что спят, разметавшись на пробковых матрацах, свесив вниз руки, стонут во сне.

Дневалил Роман Трушин. К морю он относился с недоверием, побаивался его, но человек он не робкого десятка и свои сомнения насчет моря прятал в себе. Любил он больше всего на свете степи, где родился в цыганском таборе, кочевал по неоглядным далям Таврии. В юности его потянуло в город, и он ушел. Все родные его перемерли от какой-то непонятной болезни, остался он да еще несколько цыган, приставших к другим таборам. А он подался в Одессу. Несколько лет лудил котлы, чинил примуса, потом поступил на завод. На призывной комиссии попросился «поближе к лошадям», но воинский начальник — толстый веселый человек — захохотал и сказал:

— Дурак, зачем тебе возиться с обозными клячами. Иди на флот. Во флоте ни одного цыгана нет. Еще до адмирала дослужишься. Пишите на флот!..

И стал Роман Трушин моряком. Парусный корабль Трушин полюбил. Что-то в нем было необузданное, буйное, он напоминал степного скакуна, летевшего напропалую через овраги и холмы с развевающейся гривой. Дух захватывало у Романа, когда он висел на рее над кипящей водой и, стиснув зубы, убирал, ставил паруса, брал рифы. Иногда, качаясь на рее, он пел дикие цыганские песни под аккомпанемент ветра, свистящего в снастях.

Плавать Роман не умел.

…Море пылало, впитывая цвет неба и зари. В кубрике стало совсем светло. Трушин выключил лампочку над трапом, прислушался к торопливым шагам боцманов на палубе. И вот в утренней тишине разлился медный звон рынды. Трушин сверкнул зубами и гаркнул во всю мочь: «Паадые-ом, соколики!» И только что мирно спавшая сотня людей слетела с коек, одевалась, сворачивала койки, переговариваясь глухими спросонья голосами.

— Ух и рявкаешь ты, Ромка, будто цыганским кнутом хлещешь, — сказал Зуйков, сворачивая койку в тугой цилиндр. — Прямо звон в ушах.

— Люблю голос показать, да здесь негде, разве на баке за песней да в шторм на рее. Быстро, моряки, быстро коечки в колбаску, без складочек! — гаркнул он и стал помогать Лешке Головину свертывать жесткую койку.

— Спасибо, я сам!

— Сам с усам. На, да живо на палубу! Охота последнему быть?

Большое помещение сразу стало казаться нежилым, и в него ворвались гулкие голоса волн и ветра.

На палубе шла ежедневная утренняя приборка.

Закатав штаны до колен, босые шеренги матросов терли торцами и без того белоснежную палубу, двое со шлангами смывали песок и мыльную пену, а за ними еще одна шеренга лопатила, выжимала досуха воду с поверхности палубного настила. Драили каждую медяшку так, чтобы она горела, как золотая. Словом, в разгаре та «кромешная» приборка, какая бывает только на военных кораблях. На «Орионе» сохранились еще традиции старого парусного флота, когда пятно на палубе или зеленый налет на медном поручне вгоняли в тоску боцманов и считались подлинным позором.

Запели боцманские дудки: «Становись!» Матросы в две шеренги выстроились на шканцах. На мостике появились офицеры в белоснежной форме, сверкало золото на рукавах и погонах. Вахтенный начальник отдал рапорт командиру:

— На корабле все обстоит благополучно, личный состав в полном наличии, в госпитале — один человек, скорость клипера двенадцать с половиной узлов. За истекшие сутки пройдено двести шестьдесят миль.

Новый день на «Орионе» начался.

Вахтенные коротают время у своих мачт, впередсмотрящие не спускают глаз с ослепительной дали. Океан плавится на солнце, вспыхивают гребни волн. Ветер свежий, ровный. «Орион» несет все свои паруса. Поставлены даже лисель-спирты, вынесенные на тонких «деревьях», принайтованных к концам рей. Свежий, ровный ветер звенит в тугой парусине и в снастях. Белокрылый клипер легко скользит по синей воде, словно берет разбег перед взлетом, и кажется, стоит ему сделать еще небольшое усилие, и он оторвется от поверхности океана.

Старший офицер с главным боцманом обошли весь корабль. Везде образцовый порядок, старший офицер доволен, но не выражает своих чувств: так и должно быть на приличном военном корабле.

На юте матросы заняты такелажными работами. С ними Гарри Смит. Совсем недавно английский матрос считал себя хорошим такелажником, но, попав на клипер, с удивлением обнаружил, что отстает по всем статьям от русских моряков. В паре с матросом Чирковым он плетет мат. Гарри Смит вспотел от напряжения и задетого самолюбия. Чирков, ободряюще подмигивая и добродушно улыбаясь, все время его поправляет, стараясь передать очень хитрый и новый для Гарри способ плетения.

Прислонившись спиной к бухте манильского троса, дремал кочегар Гоша Анархист. Приоткрыв один глаз и глядя на Зуйкова с Лешкой Головиным, которые тоже плели мат, Свищ процедил сквозь зубы:

— Плетете коврик, а зачем?

Зуйков ответил:

— Чтобы ты, Гоша, идучи в гальюн, не посклизнулся и ножку себе не повредил.

— Поскользнусь — встану. Я к тому веду, что не время сейчас коврики плести.

Зуйков спросил:

— Ножи точить?

— В точку! Как говорит Мухта — готовить орудия уничтожения. Наш шарик земной должен быть чистеньким от старья и этих штучек-дрючек. Мы должны все старое уничтожить.

— Голышом остаться?

— Может, и голышом, кто хочет. Полная свобода личности.

Лешка прыснул. Матрос, сшивавший парус, замер с иглой в руке, с недоумением глядя на Свища. У матроса было круглое веснушчатое лицо и наивные голубые глаза. Он робко спросил:

— Взаправду при анархии будут телешом ходить?

— Замри, швея! Девкой бы тебе быть, модисткой. Ишь в краску вдарился. При настоящей анархии в шелк оденешься. Дура!

— В шелк? Шелковая форма будет?

Лешка захохотал.

Зуйков покачал головой:

— Беда с тобой, Гоша, мусором набил тебя твой Мухта.

Свищ ухмыльнулся и, закрыв глаз, погрузился в дремоту.