Сергей Жарковский – Я, Хобо: Времена Смерти (страница 16)
Шкаб сказал капитану правду. Он направлялся к своему но-меру-личнику. Ему полагался. Ничто не могло Шкаба остановить. Цели он достиг. 50.02.03.01 МTC, устроившись в личном клозете на личном унитазе наиболее удобно, он позвонил главврачу.
Они ещё не виделись в Новой земле, даже не разговаривали. Впрочем, они и дома были едва знакомы.
- Как прошла третья, так сказать, жизнь? - сразу спросил Иянго. - Рад вас слышать, Люка.
- Третья жизнь прошла, и (…)[10] с ней, - ответил Ошевэ, с усилием принимая предложенный тон. - И вам привет, Женя. Доложите-ка мне по экипажу, дох вы наш.
- А вы у нас капитан, - сказал Иянго полуутвердительно. - И до совета в ноль четыре не дотерпите. И решили, так сказать, неофициально, в порядке обмена мнениями.
- Я и так на толчке сижу, чего там терпеть, - возразил Ошевэ. - Касаемо совета: я приблизительно знаю, что будет, мне нужна информация по-серьёзному.
- Вас интересует кто конкретно?
- Меня интересуют все. Но сначала скажите, как там Яллан Дьяков?
- Кома. Токсическая травма, как мы и определили по факту. В четвёртом наркобоксе - вашем, кстати, Люка, - заелся почему-то ворот купола, насос климатизатора не доработал, до литра Е-11 попало в бокс. Не знаю, что там Дьяков по приборам углядел, но в бокс он вошёл без перчаток, с голой шеей… Наркотик - через кожу, в кровь… ну и, в соответствии с анамнезом… Сообразить он успел, принял релаксант, но, конечно, так сказать, потерялся. Впрочем, кома мелкая, мозг дышит; буду ждать, пока Е-11 выедется, потом реанимирую парня на "карусели". И в компенсатор его. Обновим компенсатор, так сказать. Неделя, другая - встанет, заживёт. Сейчас каждый из нас золотой, тем более врач, но ничего не на. Потерялся младой, слава богу, недалеко.
- Ага, - сказал Шкаб, - тут я вас, Женя, выслушал. Дальше меня интересуют Паяндин и Байно.
- Байно я не обследовал, даже карту не видел. Паяндин нетрудоспособен. SOC смещена, я бы даже сказал, сбита, обратимо, но тем не. Злое шесть. Ничего не поделаешь. Прогноз плохой. Он пострадал сильно.
- А почему Байно не осматривали?
- Во-первых, руки не дошли. Во-вторых, его осматривали. Дьяков. Карты членов "квинты" он заполнить не успел, но замечания, если были, уж как-нибудь да внёс бы. Там ещё помехи были с диагностикой. В-третьих, я вообще не знаю, где он, ваш Байно. В общем, руки не дошли, Люка.
- Байно я отправил на расконсервацию грузовозов… Да, наверное, сейчас до него не добраться.
- Аврал, Шкаб.
- Аврал…
- Как мы вообще, Люка? Беда?
- Да ну что вы, Женя. С Мартой Кигориу беда, судя по всему, а у нас - где беда? Живы, дышим. "Квинта" вон вся целая.
- Да, это удивительный факт. Но я очень обеспокоен, Люка, и хочу…
- Женя, извините, но потерпите до совета.
- А у вас не терпело, Люка.
- Я второй экспедиции, Женя. Мне можно… Итак, на Па-яндина я не рассчитываю?
- Никоим образом. Вам позарез нужны пилоты, я понимаю. Остальные шестеро травмированных сердце вам, так сказать, не рвут.
- Не то слово, как мне нужны пилоты. Странно: а вам, они, получается, не нужны? Как будто вы умеете не дышать? Остальные травмированные, верно, на сейчасний момент сердце мне не разрывают. ОК, дох, сняли. Что вы можете сказать по мне?
- А. Вы как малосольный огурчик. Хоть за борт, хоть в реактор. Госпитальный режим вам показан.
- Мьюком?
- Вопрос некорректен. Пахнет, как у меня сейчас в медцен-тре. Очень вонючий вопрос вы мне задали, товарищ Ошевэ. А почему, скажите пожалуйста, вы таким странным голосом задаёте такой, так сказать, вопрос?
- Фу-у. Товарищ главврач! Докладываю: постфинишная дефекация номер один прошла успешно.
- Поздравляю вас. Вот ведь вы умница какая. У вас всё, Ошевэ?
- Господи-боже! - воскликнул Ошевэ. - Я вас как-то обидел, Женя?
- Мне не до хамских штучек, товарищ Ошевэ. Вы узнали, что хотели? Тогда флаг. Дела, знаете ли.
- Флаг, дохтур. Извините, если смутил.
Раздражение от этого разговора унялось, пока Шкаб убрал унитаз, выдвинул умывальник, включил вентилятор и, щедро лья воду, обмылся, целых пять салфеток и два полотенца переведя на мусор. Оделся в номере, побрызгал из пульверизатора пластиком на ладони, подул на них, помахал ими, надел на затылок кислородную маску и отправился в ангар 1. Он решил нагрянуть на меня без предупреждения с инспекцией.
Каковой занимал целую секцию кольцекорпуса титана. Путь был (лифты никто и не думал включать) недальний. На предстарте Шкаб заведовал подготовкой и загрузкой на титан тяжёлых машин и специально проследил, чтобы грузовозы и, в частности, родной "Будапешт" установили в "первом", чтоб от дома близко ходить, не таскаться хордами на противоположный край кольцекорпуса. Кислородный аппарат Шкаб подзарядил у сервиса в предшлюзе ангара. На борту титана по полному бюджету должно было быть восемь грузовых бортов типа "ТМ". На деле, здесь, сейчас, грузовозов было только два: "ОК-ТМ" и "Будапешт-ТМ". Грузовозы были не новые, сильно наоборот. "ОК" был постарше, "Будапешт" поновей. Три года назад в Преторнианской Шкаб принял его пятилеткой после капремонта, и уже под Шкабом без одной сорок астрономических единиц в римане "Будапешт" отходил, за сотню надримановых восходов совершил, но это был корабль на доверии, насколько можно доверять машине в Космосе. Испытывая определённый трепет, Шкаб надел маску, шлюзовался и вышел на аппарель.
Грузовоз, нежно обхваченный 3-образными клювами кран-моста, по отношению к условному горизонту титана стоял вертикально. Большой свет в ангаре не горел, один галогенный прожектор лизал подбрюшье "Будапешта", остальные двести тысяч кубометров ангара и второй грузовоз терялись во мраке, кое-где невнятно поблёскивающем. Бортовые огни на грузовозе были включены сразу все, на обоих корпусах. От аппарели к нижнему пандусу кольца-шлюза Байно протянул леер, и можно было без опаски нырнуть вдоль него на руках, без риска "сдохнуть" где-нибудь посередине. Запыление было - на простой респиратор. Давление половинное. Минус три Цельсия. Маска может подмёрзнуть. Осторожный Шкаб включил обогрев клапана.
Перехватываясь, добрался до запертого люка и вызвал Бай-но с подключённого к внешнему пакетнику модуля с разбитым и склеенным корпусом.
- Марк, здесь шкипер, открой мне. Стар я кнопки жать.
Я открыл ему. Люк подался, спарил. Не дожидаясь полного, Шкаб плечом вперёд проник в знакомую до шва на обивке камеру перепада. Наконец-то. Он дома. И сразу его отпустило. Он, Люка Ошевэ, знаменитый Шкаб, находился в эпицентре сложнейшей ситуации, находился будучи одним из самых ответственных лиц, но здесь, на родном борту, с потемневшими, каждой царапиной знакомыми фальшь-панелями на переборках предшлюза, с истёртым до блеска настилом, с мусомом в пазах и на стыках плоскостей, он как будто очутился в тёплом спальном мешке, пахнущем собой, и мог (пока, здесь, какое-то время) ни за что не отвечать, ничего не бояться, ни перед кем не храбриться. Шкаб закрыл люк. Затем спросил, прижавши пятачок коммуникатора на переборке:
- Марк, ты где?
- В р…ке… Рад… барах…т.
На слух неполадка показалась Ошевэ (мельком) незнакомой, странной. Однако его сразу же отвлекло другое: "газета" на мониторе контрольника сообщила ему данные по готовности: наддув 0,25 от нормы, освещение минимальное, и ещё без всякой "газеты" Ошевэ чувствовал нештатный холод. Странно, заметил шкипер (здесь он был шкипер, никак иначе). Он всплыл вертикально из предшлюза в осевой коридор, холодный и почти непродутый, и раздражился. Грузовоз безоговорочно в течение суток по финишу должен встать на дюзу, тёплый и готовый, безоговорочно. Чем младой здесь занимался с десяти вечера вчера, медяшку драил?
За минуту до явления Шкаба 15.03.03.01 МTC в рубке "Будапешта" я успел посадить на нос маску и бросить очередной взгляд на секундомер. Я не дышал ровнёхонько четыре часа две минуты пятьдесят секунд. Сердце у меня не билось, а как-то хлопало ритмично. С тех пор, как я к этому привык, а привыкнуть удалось, не было выбора, никакого дискомфорта я не находил в себе. Кроме, понятное дело, ужаса и недоумения, их было хоть кастрюлями отчёрпывай. Два часа назад я здорово повредил себе ножницами бедро, пытаясь проснуться при помощи болевого раздражителя. К моему удивлению, рана сильно болела и не думала волшебно-мистическим образом зарастать, наоборот, кожа на холоде разошлась, правда, не кровило, но пришлось полноценно себе помогать, обжигать рану из шприц-тюбика, клеить края, нуивот.
Я только собой и занимался, совершенно забыв про "Будапешт", копытцами лязгающий подо мной от нетерпения поскорей ожить. Я сидел, тупо не дышал, у меня не работало сердце. Я был, на хрен, в панике, вот что могу вам сообщить по данному поводу.
Так что Шкаба впервые в жизни я был очень не рад видеть. Особенно, если учесть, что всего несколько дней назад (по моему личному времени) мы с ним уже крайне попрощались, практически на вечность. Шкаб не входил в состав экспедиции, что-то изменилось, когда мы были уже убиты. Все заветы, какие мог дать исповедник послушнику, он мне дал. Он мне отдал свой корабль - не бог весть что, грузовоз, но тем не менее. Мы даже обнимались на прощание. Если кто-нибудь когда-нибудь не знал, как себя вести, то это был я и здесь.