Сергей Жарковский – Времена смерти (страница 89)
Зелёный мир на Трассе объявляется доступным для посещения только после развёртывания на грунте нескольких (а лучше многих) спасательных станций с персоналом из субъектов адаптированных клонов. Зачатых в секвенсоре на этом конкретном грунте, в этой конкретной SOC. Но о бройлерах позже.
Никто никогда на Трассе не слышал об иммунных к ЭС-И-ЭС. Даже слухи не ходили. Впрочем, и сам ЭС-И-ЭС – на Трассе редкость. Повторяю, никому, просто никому не может придти в голову специально сбрасывать на грунт людей и с любопытством ждать, а не выживет ли кто. Нештаты в десантах очень редки. Но случались, и страшной смертью гибли поражённые ЭС-И-ЭС, те, кого не успевали (не могли) по нештату эвакуировать с грунта до срока истощения устойчивости. Люди гибли смертью страшной. И, главное, гибли долго…
Да нам и без ЭС-И-ЭС не мало кажется. Хватает гораздо более конкретных и близких ужасов – «синдром смещённого сознания» (контузия при схождении из надримана без защиты наркаутом), депрессии различных степеней тяжести и их апофеоз – кафар, метафилия, плайферизм, таймаут – потеря временн
Но Земля – планета непростая, не устану повторять. На Земле возможно всё. Часто – волею Императора.
…«Хобо», то есть человек, иммунный к ЭС-И-ЭС, действительно «бывает», и определяется натурно. Технология выявления незатейлива. По приговору суда. От рейсера Земля – Марс отделяется секция с осуждёнными, т. н. «свежачок», и совершает мягкую посадку в районе назначенного лагеря выживания. Каждый новоприбывший – в отдельной бронированной камере – «телефонной будке» (?). Сорок суток – зарегистрированный предел запаса устойчивости к SOC-переменной Марса. Затем «гироскопы сущности» встают на упоры, устойчивость истощается. И: выживаешь – не выживаешь. Процент выживших мало того что ничтожен, так ещё и прогнозированию не поддаётся: не выявлено никакой корреляции между определимым запасом устойчивости пациента и наличием-отсутствием иммунитета. Игра круглыми костями, как выразился Мерсшайр. Человек с длинным резервом живёт свои сорок суток (Марс – солнечная планета, резерв по умолчанию большой, именно это обстоятельство спасло участников Первой и Второй экспедиций двадцатых годов двадцать первого века). А потом – бац, и потёк. А несчастный коротышка, начавший молиться за собственный упокой через двенадцать часов, может продолжать молиться и неделю, и две, и сорок суток, и год. Лично у Мерсшайра резерва не было вообще. Однако ж вот он вот, Мерсшайр.
…В лагере, где выжил и выживал Мерсшайр (и остальные мои новые знакомцы), однажды на протяжении целого среднего года потекли все четыреста с гаком (?) спущенных – ни единого выжившего. Удачный год – двое выживших на лагерь. Сколько лагерей всего – Мерсшайр не знал[74]. Лагерь Мерсшайра «Хасбанд», содержал всего тринадцать хобо – и десять из них отправились сюда, выполнять (…)[75] миссию «Каплун»… Клонировать хобо невозможно. Хотя попыток яйцеглавые не оставляют, но всё это чепуха. Далеко ходить за примером не надо – Долли Салло. Точно скопированный клон Салло потёк в «спец-свежачке» почти мгновенно. Ужасно было смешно, как Долли сама себя хоронила.
…Мерсшайра посадили на Марс семь средних полных назад, Хана – почти одновременно, девочку Прхалову – год назад. Теперь касательно мертвецов. «Вы тут все в Космосе думаете, что это такая долгая агония у поражённых ЭС-И-ЭС? Если бы!»
Я слушал.
…Мы все тут в Космосе ужасно ошибаемся. Это не агония. Это род существования. Среди не выживших процент «посмертно активных» («слей» и «обслей») очень высок – тридцать из ста шевелятся как мама не горюй. С трупами понятно – труп он и есть, спасибо ему. Со «слями», «шевелящимися», но не могущими «проходить сквозь стены» (?!) проще – головы им отделяет автоматическая гильотина камеры, остаётся только прибрать потом в «будке». А вот «обсли» – проблема. Выходят. Они выходят. Кто – разрушив будку голыми руками. Кто – непонятно как. Не уследить, хоть сто камер поставь, и в лоб одну ему вживи (?!). Агрессия. Синемания (?!). Голод. Скорость. Аномальные способности. Некоммуникабельность. Нападают. Убивают. Пьют кровь. Едят человечину. И приходится отбиваться. («Некоторые и двоятся, и троятся, не уследишь; сколько их бродит вокруг – никогда не известно, – сказал Мерсшайр, в сотый раз уже натягивая только что снятую перчатку. – Однажды я прибил одного, обезглавил, а на меня сзади напал второй – близнец, и главное, одет так же. Еле отбрыкался».)
…«Нет ничего ужасней дежурств на „свежачке“, в ожидании хобо, – говорил Мерсшайр, оборвав на полуслове очередную серию истории о Колдсмит. – Сорок пять суток. Ходим по „свежачку“. Смотрим в кормушки (?). Выводим хобо. Хороним остальных».
…Нет, вывести бройлера-защитника нельзя. Бройлер – он бройлер и есть, либо вообще неагрессивен и в острой ситуации падает замертво от адреналинового шока, либо, а модифицированный, агрессивен абсолютно, не хуже, чем лучшие из «обслей», ещё и с ними возись… В обслуге бройлеры на Марсе, только в обслуге, как и везде… Вербовать охрану из людей да, когда-то пытались и сейчас пытаются. Я таких удальцов повидал. Платят им огромные деньги, некоторые – смелые люди, но повернуться к нему спиной… увольте. Как заметить, потёк он уже или нет? Да и маловато их что-то последнее время. Ясно: проблема сохранения секретности. Болтают! Официально на Марсе заключённых нет. В приговоре сказано: «смертная казнь; исполнено».
…«Как ни старайся, но упускаем в пустыню каждый раз не меньше десятка обслей. А новиков от обслей необходимо беречь. Обсли новика не видят всего двое-трое суток – сразу надо новика выводить, пока он запах не пустил. А старика – за десять километров чуют, сквозь всё…»
Я слушал.
…«Выживание – ежедневно, – говорил Мерсшайр. – Мало нас, клоник, вот что ужасно. Хотя ценность мы свою понимаем. И нас ценят, прик! Все мы вернёмся на Землю. Богатыми, прик. Богатыми. Мы займём достойное место в обществе. Император нас ценит. С нами считаются. Ну чем можно напугать нас, если мы и так живём в марсианской пустыне, окружённые ходячими мертвецами?»
…«Ценит, прик, ценит нас Император… – сказал Мерсшайр, оборвав очередную серию истории о Колдсмит. – Так ценит, что и жить неохота…»
Я слушал.
…«Живём кучкой. Бережём друг друга… и враг – врага. Я должен Хану три жизни, он мне – четыре. Прямо как вы на Трассе, космачки, ха-ха-ха!»
Я слушал. Мерсшайр валил всё в одну кучу, перескакивал с одного на другое, обрывал себя, как бы спохватываясь, что выдаёт мне секреты. Я слушал. Около десяти утра по местному Хан сообщил, что они в километре от Крестовой горы, видят вышку комплекса и белые скалы, наводка больше не требуется, гаси свой локатор, Мерс. Бля и Колдсмит уже давно здесь, а Морячок с Долли на подходе. Держат связь. «Сейчас перекусим, осмотримся и начнём. От „Чернякова“ ничего по-прежнему?»
Ничего.
(Молчание «Чернякова» приводило Мерсшайра в особенное исступление. Видимо, это был нештат. Всякий раз, проверив канал, он бил кулаком по кулаку и криком ругался, так что даже конь взбрыкивал одной из задних ног.)
Ну, жди распоряжений, Мерс, сказал Хан. Оставайся на месте. Флаг.
Мерсшайр выключил микрофон и выругался так мерзко, что конь взбрыкнул задней ногой.
…Как только проходит контрольный срок, новорожденного хобо извлекают из камеры и увозят «в периметр». Там ему объясняют, в каком мире он отныне живёт, и кем. Первоначальные знания о слях, обслях, зомби, их фантомах, о «процедурах предотвращения и пресечения посмертной двигательной активности» хобо приобретает в классах, просмотровых залах, на вечерних посиделках. («Все мы немного педагоги…» – выразился Мерсшайр почему-то с горечью.) Не раз и не два Мерсшайр помянул ужасные документальные фильмы («О ты ещё увидишь, прик!») о первых марсианских экспедициях и первых, экспериментальных, лагерях. Иногда новорожденных – группами и индивидуально – поднимают (под охраной) на станцию «Фобос» для прохождения тренировок по «самообеспечению». Тут Мерсшайр громко и стеклянно засмеялся. «Самообеспечение». Ужасно остроумно. Учат резать людей, «приговорённых к Марсу», но «неспособных даже к гипотетическому сотрудничеству с властями в случае выживания»… Очень непростая планета – Земля.
Я слушал. Я слушал. Время подошло к одиннадцати утра местных.
Примерно – половина шестого вечера 6 сентября по UTC[76].
Глава 23.1 примечание, или Флэшинг особого рода
Сделаны съёмки к отчёту, установлена акустическая система на капоте ровера. Проверяют оружие, проверяют короткую связь. Хан отдаёт распоряжения, сидя на борту кузова и разглядывая Крестовую гору. Сколько он о ней слышал, все уши ему прожужжали, а вот теперь видит её, нюхает её и готов уже осязать. Крестовая, старая каменная гора, невысока, всего триста метров в холке. На карте она напоминает равнокрылый крест с большими перепонками у перекрестия (или крест, тысячу лет беспрерывно оплетаемый пауками).
Загадочное ущелье, куда несколько лет назад грохнулся зародыш ЭТАЦ, рассекает поросшее смешанным лесом западное крыло креста. Даже в болезненной хмари хладного осеннего полудня Хан видит вышку рудного комплекса, торчащую над скалами-воротами, пыльный матовый блик на её фонаре, и на камнях – бурые ожоги, оставленные выхлопом посадочных бустеров зародыша, бурые ожоги с резкими белыми протрещинами в мёртвых зонах. Всё на планете бурое, кроме скал-ворот… Скалы-ворота, действительно, как нарочно поставлены. Круглая острая белая башня слева, метров пятнадцать высотой, и квадратная белая башня с плоской верхушкой, десятиметровая, – справа. Глубокая тень между.