Сергей Жарковский – Времена смерти (страница 71)
Романов – писатель дневника – страшится смерти, много пишет о ней, с болезненным постоянством цитирует огромными кусками некий «Рассказ о семи повешенных» (почему-то в библиотечном архиве «персонала» Романова литературного произведения с таким названием нет, наверное, знал наизусть, как стихотворение). Романов чувствует, что приговорён, предполагает, что живёт со своими палачами бок о бок; страх неизбежной погибели отождествляется им с окончанием миссии «Каплун» – и сдерживается лишь гораздо более мощным страхом за жизнь детей и брата.
Ему разрешалось с ними общаться по НРС-каналу ежедневно. Судя по всему, Романов верил «кузену», что его дети останутся в живых и целыми, исполни он свою роль как полагается. Конечно, ему видней. Но и выбора у него не было.
Так вот, Романов знал свою роль. Её, и только. Он готов был отдать официальный приказ об уничтожении населения Палладины при возникновении определённых обстоятельств, которые возникнуть должны были – наверняка. Поскольку Палладина уже вошла в сеть Трассы, скрыть факт уничтожения шестисот человек было, наоборот, невозможно. Затем и требовался в эпицентре событий Кровавый Сенатор, великодушно прощённый заговорщик, инспектор, сошедший с ума и отдавший Преступный Приказ, а затем схваченный и казнённый Не Успевшими Предотвратить Отвратительную Бойню Хорошими Землянами. Император, потрясённый злодеянием родственничка, кается перед Трассой, признаёт свою трагическую кадровую ошибку, и Трасса, хочешь не хочешь, работает на него ещё несколько лет безропотно. А потом… А потом – потом.
Душевные страдания Романова по поводу массового убийства нас, должного остаться в веках как «Злодеяние Ермака Романова», составляют основную часть текста. Романов многословно размышляет (с позиций, тьма-ть, Члена Императорского Дома как-никак!) о соотношении «человеческого» (судьба детей и брата) к «историческому» («Кровавый Сенатор») в его, Романова, судьбе, но каждый раз срывается в истерику и материт «кузена». Он понимает бессмысленность своей писанины вообще, он адресует её в никуда, его бдения над тактой «персонала» есть лишь способ рассеять бессонницу (один из файлов в 237 знаков объёмом создавался почти десять часов), имитация деятельности, имеющей мало-малейший смысл… гальванизация начавшего уже гнить трупа свободной воли, каковой, несомненно, сенатор Ермак Романов когда-то обладал.
Мне его жаль? Нет, мне не жаль его. Но у нас с ним были общие враги, в нас целились и убили нас из одного и того же флинта, да и любимыми, попавшими в пасть к Императору, мы не обделены. У меня в залог попало больше родных, чем терял Романов, но он терял – детей, что, по-видимому, как я предполагаю, нас с ним уравнивает
ввести код
38374
код принят
…
!!!_ВНИМАНИЕ_!!!
…
!!!_С МОМЕНТА СЕЙЧАС МИКРОЗАРЯД ДЕМОБИЛИЗОВАН!!!_
ВЫХОД ИЗ РЕЖИМА «ЧТЕНИЕ» ВОЗМОЖЕН!!!_
ВЫХОД ИЗ ПРОГРАММЫ ВОЗМОЖЕН!!!_
ДУМАЮ МАРК ТЫ МЕНЯ УЖЕ ПРОСТО ТАК ПОНИМАЕШЬ
…
Часть 4 Спасти и уничтожить
«Why nobody minds Ben Gunn,» cried Merry; «dead or alive, nobody minds him.»
Глава 17 Смертельная борьба с неведомым
Небывалое – или забытое? – предчувствие разбудило меня. На запутанных пересечениях яви и сна я ещё понимал взбудоражившее меня и старался понимание запомнить, но обретший объём плеск речной воды в борт дома с перерябью отсветов на потолке пополам вдруг объявили меня реальности, а я не тот человек, что бежит столкновений, и я двинулся навстречу, но, сделавши шаг, в очередной раз убедился – все попытки запомнить для дальнейшего использования тексты сна, смыслы сонных обретений, – тщетны, блёклы, несущественны, и наверное остаётся лишь крупный ледяной пот по всему телу да неприятное сознание, что никогда мне не узнать будущего заранее.
Голый поверх покрывала я лежал и меня бил озноб, да такой, что стучали зубы, и неритмичность зубной чечётки мешала мыслям собраться в единой точке, получить вектор в виде команды к действию, и следовательно,– не получалось у меня прийти в сознание вполне, как подобает опытному речнику и рыбобору. Наверно, похожее испытывают малые твари в ночь перед катаклизмом. Необъяснимая дрожь, зуд в лапах и –
Полуоткрытые на ночь жалюзи открылись совершенно. Они занимали почти половину площади трёх стен спальной, выходящих на реку. Целую вечность жизни моей эти жалюзи, их происхождение и механизм связи их с сервисом представляли для меня неразрешимую загадку. Дом на плоту построил я своими руками, топором и лазером, но нет в моей памяти ни минуты, потраченной на покупку (или изготовление) и установку сложной системы горизонтальных тростниковых планок; я рисовал проект дома на песке пляжа, оставшегося тераметры назад (помню), и не помещал я (помню) в проект решительно никаких двигающихся планочек или реечек; притом сервис у меня двухкнопочный, «освещение – кондиционирование», и что жалюзи работают при нажатии обеих кнопок одновременно, я выяснил случайно; впрочем, загадка жалюзи отнимает у меня несколько секунд по утрам и вечерам; а о вмешательстве Кого-то или, пуще того, Неких Сил в подготовку моего путешествия я думать отказываюсь, тем более что оно (вмешательство) только лишь (по всему выходит) обеспечением удобства регулировки естественного освещения спальной и ограничилось. Ужасно я замёрз нынче… Всё-таки, означает ли принципиальная невспоминаемость конкретного события, об имении места коего свидетельствует неопровержимая реальность, что между «волей и решимостью к» и «результатом» не происходило никаких физических усилий и перемещений, и «результат» воплотился в натуре как бы сам собой, то есть произошло чудо?
Тьфу. Удобная вещь – жалюзи, но хватит о них – ужасно холодно мне, выстудило реку за ночь, мне только насморка недостаёт… То ли я его включил случайно, давя на кнопки, то ли комнатный обогреватель сообразил мой дискомфорт самостоятельно, но вдруг из-под подоконника начал с гудением вываливаться сквозь решётку осязаемыми комками тёплый – почти горячий – воздух. Я скатился с кровати, растянулся на циновчатом полу, и тепло стало попадать мне на грудь, сильно теребить сомкнутые ресницы и, отталкиваясь от кончиков волос по всему телу, плавно взмывать к потолку, уступая место новой порции себя. Через три минуты и пятьдесят секунд я согрелся. Поднялся на ноги и, потирая исколотые циновкой плечи и задницу, взял с полки кружку и вышел на веранду напиться.