Сергей Жарковский – Времена смерти (страница 44)
– К вашим услугам, мисс, – покорно сказал Ван-Келат, выставляя ногу вперёд для упора.
Короче, Ниткуса и Маркова развернули и грубо вытолкали прочь. Они не сопротивлялись. Люк за ними захлопнулся. В коридоре было по-прежнему пусто. Проходивший по коридору прохладный сквознячок им не добавил бодрости. Они пошли отсюда, куда им Ван-Келат сказал. До самой раздевалки в предшлюзе причала, потрясённые, они молчали. В смятении мыслей Ниткус несколько раз проверял таймер, забывая результат, в крайний раз уже на пороге раздевалки, и наконец осознал, что минуту назад наступил шестой час утра, и внезапно сообразил, отчего это кабак Вольта оказался настолько необитаем. Ниткус хохотнул, Марков обернулся, но промолчал. Прошли «улитку», спустились в раздевалку. Барабанчик предшлюза вращался, боковая поставила их на ноги, но стоять космачи не стали, а сразу же уселись на диван. Давление эмоциональное требовало стравиться.
– Мать-перемать! – сказал Марков, ударивши кулаками по коленям.
– Ты же мечтал поговорить с землянами, – сказал Ниткус. Эмоции не эмоции, а переодеваться надо. Он выпростал руки из рукавов осквернённой куртки и принялся за снимание штанов.
– Высокомерные сволочи! – заявил Марков. – Но Ван-Келат!..
– Каков? Согласен. Но не обсуждай с ним никогда случившееся.
– Почему бы?
– Потому что ты млад и девственен, Денис. Без сопливых – как на коньках, потому что.
Марков имитировал презрительный плевок.
– До Четвёрки две недели в римане, – сказал он. – Шкипер сам не выдержит и…
– Четвёрка? А почему Четвёрка? – мгновенно небрежно перебил его Ниткус.
И вот Марков и смешался. Лицо у него
– Ну, а до Тройки – три недели. Куда же ещё нас могут направить? Или туда, или туда. Я просто предполагаю, Саул!
– Да ладно, Денис, релакс! – сказал Ниткус и махнул рукой. Подошёл к своему шкафчику в ряду собратьев и взялся за цифровой замочек на ушках. – Ладно. Перегнул я. Мало ли что и откуда ты слыхал. Я очень не в себе, парень. Извини. Я просто боюсь, что кто-то из землян пойдёт с нами… не хочется мне общаться с ними… вот я и злюсь. Извини.
– Блин-малина-водолаз, Саул! – сказал Марков. – Слушайте! Мы, как не мы, сидим у родного порога, я просто не знаю! Так и будем?
– Знаешь, ты очень резко речешь, но гордо, – сказал Ниткус. – Не могу с тобой не согласиться. Почему ты не переодеваешься? Переодевайся и открывай борт. Ты прав: не будем мы сидеть под родным порогом. Мы его переступим. И сидеть будем там.
– Тем более… – Марков вдруг запнулся.
– Что – «тем более»? – спросил Ниткус, шнуруя противоперегрузочный.
– Да ничего. Потребно сказать, выразиться, а нечем, – так объяснил свою осечку Марков. И Ниткус, представляете, опять не стал на него давить.
ввести код
4425
код принят
Землянин, не подозревавший о мыслях Ван-Келата, стоял прямо над Пулеми и, лицо имея вежливо-непроницаемое, бесплатно лицезрел выступление первого диспетчера. Одетый в бесконечно белый мундир, грозивший своей белизной неизлечимым бликом на сетчатке произвольно взятому космачу, землянин отделял собой от шкипера новоиспечённого мэра Пола Мьюкома, ошую от землянина замершего в стойке «прогнутый равный». Ван-Келат сдержал вздох. Вид и поведение Мьюкома, серьёза и капитана, вызывали жалость и стыд, но тут же шкипер вспомнил своё толькочтное поведение… и ему стало таково, что он уткнул подбородок в погон и пожмурился.
Десяток секунд постыдившись, Ван-Келат вспомнил про папку. Бросаясь на помощь своему экипажу, шкипер папку сунул за спину Пулеми, между спиной толстого диспетчера и спинкой кресла. Он ещё запомнил, что товарищ, почувствовав предмет, привычно прижал его, откинувшись на спинку. Ван-Келат извинился перед землянином и вытащил папку. Верхняя корка была влажной: работы землянин задал Пулеми не на одного.
Папка была кожаной. Не верилось, что это настоящая кожа. Но у Игоря Спасского в часовне была книга (Библия и Коран в одном томе) в кожаном переплёте, и Ван-Келат не раз и не два держал эту книгу в руках, так что судить о коже он мог. Папка, вручённая Ван-Келату, безусловно была кожаной. Ценность её не поддавалась бы никакой оценке, если б папку не уродовал герб Императора, тиснённый золотой краской. Но всё равно Ван-Келат надеялся, что земляне не потребуют вернуть папку.
Ван-Келат взял папку под мышку. Между толстыми корками папки был единственный листок бумаги. Бумага тоже была настоящей. На бумаге был от руки чернилами (с помарками и мелкими кляксами) написан приказ.
Стою, смотрю, как насилуют мой корабль, а заботят меня папочки, подумал шкипер, равняя предмет заботы подмышкой. Моих людей только что выставили из диспетчерской, куда они на традицию пришли, а я себе про приказики в бумажечках. Старину Пола Мьюкома скрутило, словно поносом на ногах, а у меня, видите ли, подлинность кожи на корках сомнения вызывает…
Впрочем, бесплодно мыслить долго Ван-Келата не учили. Значимым был текущий предстарт, и кожа папки, разумеется, не равнялась содержанию, находящемуся в ней. Ван-Келат стал, вместе с компанией, глядеть на монитор. Нахав-Цац оставался неподвижным уже так давно, что две его странные косички по сторонам лица, расположившись в пространстве параллельно горизонту палубы, пребывали в абсолютном покое, деля для Ван-Келата монитор надвое, но шкипер всё же видел, что процесс перераспределения света в грузовом корпусе «ОК» под предложенную схему размещения груза завершался, лента индикатора досчитывала десятый десяток задания.
– Господа! Я не собираюсь… вообще не собираюсь вмешиваться в… установившиеся… как говорится, вмешиваться в установившиеся отношения и традиции колонии, – сказал вдруг землянин. – К местным обычаям я готов относиться с пониманием, скажем так. Они есть. У них есть смысл. Прошу не считать произошедшее, господа, инцидентом… так сказать… достойным запоминания… и какого бы то ни было разбирательства. И я прошу извинить… господин Ван-Келат, вы конкретно: я прошу извинить моих… сотрудников моей охраны за грубость, так сказать, как говорится… за некорректности прикосновений и общения… если таковые имели место. Господин Ван-Келат, это вам. Также приношу извинения и вам, господа, господин Пулеми, как свидетелю, и вам, господин мэр, как мэру.
– Мы всё понимаем, Ваше Превосходительство, – не медленно, но с достоинством, сказал Мьюком, полуобернувшись корпусом к землянину. – Ваши сотрудники делали свою работу. Извинения не требуются, поверьте. Служебные обязанности выполняются.
Землянин пошевелил длинным лицом. Ван-Келат и Мьюком с обеих сторон смотрели на него с истовостью и всемерным уважением. Ван-Келату почудилась промелькнувшая в шевелении на лице землянина улыбка, но он решил её не замечать – мало ли, почудилось… Напряжённо сидящий Пулеми тоже как будто смотрел на землянина – не оборачиваясь, бритым затылком.
– Да, они делали свою… работу, как говорится, – сказал землянин. – Но вы дома, господа. – Он изящно повёл рукой. – Вы вольны вести себя так, как будто я – гость, а вы хозяева. Что – так и… есть.