Сергей Заяицкий – Вместо матери (страница 19)
Рвач при этом скроил дурацки-сочувственное лицо и ткнул пальцем в подушку.
— Сами, можно сказать, голодаете, мамаша.
Варвара Петровна рассердилась.
— А ты зачем пришел?.. Тебя кто звал?..
— Я, конечно, уйти могу…
Но сказав так, он взмахнул рукой, и брильянт на одну секунду блеснул перед глазами Варвары Петровны.
Та сразу успокоилась.
— Да сиди уж… если пришел…
Она опять обернулась к Кате.
— Ну, а делать ты что умеешь?
— Шить умею… стряпать немножко…
Наступило молчание.
В окно стукнул комок снега. Метель расходилась не на шутку.
— А по-моему, мамаша, вы напрасно так волнуетесь. Девица эта, насколько я вижу по ее лицу, вполне смышленный элемент… Она и в нашем деле помощь оказать может.
Какую помощь?..
— А вот какую…
Он хотел сказать что-то, но промолчал… Потом подошел к Варваре Петровне и стал шептать ей на ухо. Кончив шептать, он самодовольно отошел и ущипнул Катю за щеку.
Но Варвара Петровна с сомнением покачала головой.
— Боюсь я все-таки этого дела…
— Да чего тут бояться… Бояться нечего… Стало быть, в общем, мамаша, вы согласны компанию начать?
— Согласна-то согласна…
— Ну, то и хорошо. Я к вам на-днях зайду почтение свое засвидетельствовать.
Он нахлобучил длинноухую шапку и ушел, посвистывая.
— С двумя детьми жить в комнате… Вот горе-то, — опять заворчала Варвара Петровна, — и где я вас уложу, где я вас усажу!
— Вы, тетя, не беспокойтесь.
— Поневоле забеспокоишься…
— Вы только скажите, а я все сделаю, приготовлю…
— Вы сегодня-то ели?
— Ели!
— А я еще хочу, — пробурчал Петя.
— Ну вот. Я так и знала… Да ведь голод в Москве… Поймите вы это…
— Это он так говорит, — смутилась Катя, он сыт.
— Нет, я не сыт…
— Да ведь ты сейчас чай пил с хлебом у Марьи Степановны.
— Еще хочу.
Варвара Петровна со вздохом подошла к столу, порылась в каком-то мешке и вынула кусок черного хлеба.
— Ну, ешь…
Петя сел на стул и, болтая ногами, принялся уписывать хлеб.
Катя чувствовала себя крайне неловко, ибо решительно не знала, что делать.
— Ну что ж, — сказала Варвара Петровна, очевидно, примирившись с своею печальною участью тетушки, — помоги-ка мне вот это пшено по мешочкам рассыпать… Только если ты кому скажешь, что у меня пшена много, я тебя прямо на улицу выгоню… Я не посмотрю, что ты моя племянница…
Она с трудом отодвинула один из ящиков комода, и Катя с удивлением увидала, что ящик до краев наполнен золотистым пшеном.
Так началась для Кати новая московская жизнь.
На другой день Варвара Петровна пошла на рынок, а Кате приказала затопить печку и сварить картофельный суп и пшенную кашу.
Петя все время приставал к Кате, чтоб она сводила его посмотреть трамвай, он хныкал, капризничал, и, видно, был очень недоволен своею новою квартирой.
— Из окна ничего не видно, дома не как нужно.
— А как нужно?
— Нужно, чтоб высокие были до неба… А тут как у нас…
Вид из окна в самом деле скорее напоминал провинцию, чем Москву. Зелененькие и серые деревянные домики в три и в четыре окна с резьбою над окнами. Пете куда больше понравился огромный шестиэтажный дом, где жила Марья Степановна.
— Хочу к дяде Степе…
— Ну, Петя, не плачь… ты мне печку топить мешаешь.
— К дяде Степе…
Кто-то тихонько постучал в дверь.
— Кто там? — спросила Катя.
Вошла девочка лет пятнадцати, очень худая, одетая в дырявые валенки и вся закутанная в громадный шерстяной платок.
— О чем это твой ребеночек плачет?
У нее было такое доброе, худенькое личико, что Катя невольно почувствовала к ней расположение.
— Вот плачет, что здесь на Москву не похоже. А ты кто?
— Я ваша соседка Зина. У вас печка топится. Погреться можно?
— А у вас разве не топится?
— Мы через день топим. У нас дров нету… Сейчас стульями топим.
— А ты одна живешь?
— С папой. Мой папа служащий, счетовод. Днем он служит, а вечером на гитаре играет.
— Как играет?
— На фабриках… по разным клубам… У них музыкальная труппа… Папа за это получает продукты, только немного. Иногда даже колотый сахар дают… Можно к тебе приходить?
— Можно… то-есть я думаю, что можно.