Сергей Залыгин – После бури. Книга первая (страница 49)
— А память у тебя, Барышников, не хужее, чем у меня! – удивился Миша.— Вон сколь ты цифр помнишь! Про служащих!
— Поневоле запомнишь, когда такое дело. И не только запомнишь, но и головой болеть будешь!
— Только почто-то голова твоя не на хорошие, а на худые цифры настроена? Почто так?
— Хорошие цифры – о них забот и тревог нету, Миша, Но ты этого еще толком не понял. А главное – не хочешь понять...
— Послушать тебя, слишком уж ты много на себя берешь и о себе говоришь, Барышников! – сказал Миша.— Послушать тебя, так вовсе не кооперация и не коллектив делают, а ты один за всю «Смычку» ворочаешь! Худая политика в этом заключается, вот что! Вовсе не коллективная!
— Почто ты одно с другим сталкиваешь? Напрасно сталкиваешь! Я без коллектива один, но и коллектив без меня что такое? А просто-напросто толпа, вот что! Сам-то, один человек без умения и без характера проживет как-нибудь, ладно, но разве можно сделаться коллективу без характерного и твердого руководителя? Сроду нет, откуда ему без этого взяться? Еще спрашиваю: что такое коллектив, а что такое толпа? И еще раз отвечаю: коллектив – та же самая толпа, только с руководителем в голове! Понятно?
— Так... так...— сказал Миша.— Понял окончательно: ненавидишь ты политику, Барышников! И хотя ты председатель «Смычки», но эта ненависть тебе даром не пройдет! Ни в жизнь! Политика, как об ней ни говори, она неизменно главнее всего остального! Она главнейший участок!
— Не потому ли ты к этому участку прибился, что он главнейший? Не потому ли и сообразил по молодости лет?
— По этому самому!
— И я-то на к-кого р-раб-ботаю? Разве не на Соввласть я р-работаю с утра и до поздней ночи? Так н-неужели я и после того против нее, против Советской?! – воскликнул, вдруг начав заикаться, Барышников.
Но Миша-то рассудил по-своему.
— Ну, как же это не против? – рассудил он.— Политика власти тебе ни к чему, а сама власть к чему-то? Так не бывает! Вот и соединение пролетариев всех стран тебе ни к чему, нужна тебе одна только торговля и кооперация, а мировая революция ни к чему, ячейка МОПРа в Семенихе и та ни к чему, все это для тебя ненужное. Тебе только лишь нынешнее нэповское положение в самый раз, в то время как сама-то Советская власть не считает это положение для себя хорошим, а считает его только за уступку. Вот так и получается, что для тебя не сама власть хорошая, а только ее уступка...
Барышников снова молчал, но как-то нервно молчал, напряженно.
— А тебе, Миша, мировая р-революция сильно нужна? – спросил он наконец.
— Ну еще бы! Даже странно это спрашивать у комсомольца!
— Зачем же она тебе, когда и без нее можно жить, хозяйствовать и торговать по-человечески?
— Нет, без нее не получится жизнь. Тысячи лет без нее человечество обходилось, торговали и хозяйствовало, но вот не обошлось... И начало ради нее проливать кровь и жертвовать жизнью. Хотя некоторым бы к чему, но другим без этого уже нельзя. Невозможно.
— А я думал, Миша, тебе тридцать два рубля на бурении заработать – вот что нужно прежде всего.
— Вот и видать становится, как ты, Барышиков, вообще на людей глядишь. С какой точки.
— Все дело в грамоте – решил поддержать разговор Митрохин. – Когда весь советский народ, до одного человека, будет грамотным и уже не милорда глупого, а действительно Белинского и Гоголя с базара понесет, вот тогда он будет хорошо организованным, и политичным, и хозяйственным, и всякие, сказать, там разногласия между ними перестанут существовать! – Тут Митрохин хотел сказать еще что-то, должно быть, вспоминал какие-то слова Федора Даниловича Красильникова, но не вспомнил и глубоко вздохнул...
Миша Митрохину не ответил.
Он встал, потянулся, пошевелил руками над огоньками костра. Потом принес подушку-думку, рваное одеяло, бросил их под кустик березки, возросший на старом пне, лег и тотчас уснул... В одну минуту, даже быстрее, уснул.
Нэп!
Ну каких только разговоров, каких толков о нэпе нынче не было!
Каких совершенно неожиданных судеб человеческих от нэпа не произошло, каких потрясений в людях не явилось!
Кто-кто, а Корнилов на нэп насмотрелся, наслушался-надумался, а сверх того и сам стал нэпманом...
При царизме и царствовании частной собственности ни на минуту не помышлял стать собственником, а вот во времена диктатуры пролетариата, в период строительства социализма... Надо же!
Загадка?
Загадка, безусловно, была, но только в отношении самого себя – как с ним-то случилось?! – что же касается нэпа в целом, то совсем наоборот, Корнилов имел на этот счет не только мнение, но и преклонение...
Ведь это же какой нужен был ум, какая решительность и безбоязненность, какую нужно было постигнуть реальность, чтобы ввести нэп?
Будто бы простенько: допустил существование частной собственности и инициативы, если уж она века и века существовала прежде, и все! И ничего больше!
Но каждое допущение и каждый запрет сами по себе – ничто без обстоятельств времени и места действия.
А время-то было какое? Военный коммунизм был, революции были, отрицание частной собственности и презрение к ней... и вдруг лозунг: «Обогащайтесь!» (А где-то в скобках: «В пользу диктатуры пролетариата!»)
А место действия?
Да вся Россия, РСФСР, СССР, все племена и народы, все религии и географии, все истории и современность. Вот какая система!
Корнилов так иногда себя чувствовал, что вот он питается на манер какой-нибудь улитки, червячка-букашечки, которую затем в обозримом будущем кто-то обязательно скушает. Спрашивается, зачем это ему-то нужно – самому усиленно питаться? Не лучше ли, не разумнее ли быть улиткой – кости да кожа, точнее, одна только кожа?
Не тут-то было – и знаешь, что ты сам не более чем чья-то пища, но собственный аппетит от этого ничуть не снижается... Как бы не наоборот.
Понимаешь, что вот она – Советская власть, диктатура пролетариата, и нет такого государства на земле, чтобы она не разглядела бы в нем собственника-капиталиста, не разобрала бы его по косточкам, не пообещала бы ему скорой и бесславной кончины, так неужели после того со своим-то, с доморощенным-то буржуем она долгое время будет мириться? Нет же, нет и нет!
Но это только больше уважения у Корнилова вызывало: вот какой расчет – мало того, что политический, мало, что экономический, он еще и психологический.
Точность так точность!
...Кто?
Корнилов думал, как бы продолжить разговор с Барышниковым, прерванный приходом Миши. Помолчав, он спросил:
— В Лондон-то не боитесь ехать, товарищ Барышников? Грамоты хватит?
— А пущай оне там полагают, в Лондоне, что лапотник. Мне от этого даже легче.
— Там слова-то этого нет – лапотник!
— Тогда пущай думают, что лопух!
— И лопух у них неизвестен!
— Тогда дело ихнее, пущай как хотят, так обо мне и думают. Мне это все одно. Лишь бы не принимали за слишком умного, а там я уже с ими, как-никак, управлюсь.
— Может, вы, Барышников, и дома, в Советском государстве, тоже не хотите, чтобы в вас умного человека видели? Тоже скрываетесь?
Отсюда разговор переменился, принял доверительный тон. Гораздо более доверительный, чем был до прихода Миши.
— Не то чтобы сильно, ну, а отчасти кто же из нас не скрывается? – усмехнулся Барышников.
— Вам бы в окружном Союзе кооперации работать. Даже в краевом!
— Округ – слишком уже малый масштаб, притом ни живой низовой работы, ни настоящего руководствования сверху. Ни то ни се, только исполнять бумажки из края, то есть командовать пишущими машинками и разрисованными бабами при машинках. Нет, не глянется... Бабы те не глянутся тоже. И краевой Союз тоже...
— Москва? – вытаращил глазенки Митрохин, вытянул длинную шею.
— На Москву я Семениху правда что сменяю.
— Захо-о-тел! – с завистью заметил Сенушкин.— Из Семенихи в Москву безо всяких ступенечек!
— Я не захотел, я жду, когда меня в Москве захотят. У меня не раз уже советы брали там! Убедились во мне.
— Да ты и слова-то иные совершенно неграмотно говоришь и даже не замечаешь собственного произношения! – это уже снова Митрохин удивился.
— Тебе-то откуда известно, замечаю или не замечаю? Ежели мне покуда без надобности? Явится надобность, научусь любым словам. Дураки вон грамотность-то усваивают, да еще как! Да еще какие дураки – уму непостижима этакая несоответственность!
Корнилов опять размышлял.
Ну вот, положим, нэп, размышлял он.
Он только «бывшим» и мнится как светопреставление, как неимоверная и новая переделка жизни, а государству, а Советской власти?!
Для нее нэп – эпизод, не более того, событие, но не история, политика, но не принцип. Она этого даже и не скрывает, не считает нужным, пишет в газетах: «Берегись, нэпман, затопчу!»
Где-нибудь в Ленинграде, в Москве, там это, наверное, и совсем отчетливо видно, а только здесь, в Ауле и его окрестностях, в щели, до отказа набитой «бывшими», может мниться что-то другое?..
И вот не в первый раз случилось, что захотелось ему, потребовалось ему основание, опора, та именно, которую создает не что иное, как власть. Над тобою власть, над человеком имярек, над Корниловым.