Сергей Яковенко – Омут (СИ) (страница 39)

— Спасибо, — сказал я и увидел, что в нашу сторону идет Аглая.

За ней медленно плелся мой новый сосед Леха. Складывалось ощущение, что идет он против своей воли, освещая своей кислой миной всех, кто встречался на пути.

— Николай! — как всегда жизнерадостно воскликнула Регеций, — Мне Алексей сказал, что вы уже успели познакомиться, но я хотела бы представить вас друг другу поближе. Вы не против?

Я встал и пожал плечами.

— Конечно, Аглая.

— Замечательно! Дело в том, что Алексей — один из… м-м-м… самых опытных наших постояльцев. Сколько ты уже с нами, Лёш?

— Одиннадцать месяцев, — вздыхая и демонстративно переводя взгляд с одной верхушки дерева на другую, ответил тот.

— Одиннадцать полезных, прекрасных месяцев! — подытожила Аглая и потрепала Леху по затылку так, будто он был не человеком вовсе, а каким-нибудь ее любимым псом. Вот только хвоста у Лехи не было. Но если бы хвост и был, то он бы все равно не завилял им от удовольствия.

Прогулка длилась не дольше часа. За это время я успел пройтись с Татьяной под руку по парку и рассказать ей о каких-то незначительных деталях своей прежней жизни. Слова приходилось подбирать очень аккуратно, чтобы не выдать ничего такого, о чем ей нельзя было знать. Татьяна расспрашивала о моей прежней работе, жене, родителях. Интересовалась откуда я родом и чем увлекаюсь, помимо того, что пытаюсь излечиться от психических болезней. Очень заинтересовалась поиском монет. Просила, чтобы я обязательно показал ей свою коллекцию находок после того, как окажемся на свободе.

Я говорил, а сам непрестанно рыскал глазами вокруг, изучая местность и просчитывая все возможные варианты побега. И вариантов, на удивление, хватало. Двор корпуса отделения экспериментальной психиатрии совершенно не охранялся и не огораживался даже самым обычным забором. Все было открыто! По крайней мере в рамках больничного комплекса, который был просто огромным. Мы гуляли с Татьяной вдвоем, отойдя от основной группы на приличное расстояние. Я оглянулся в ту сторону, откуда мы пришли, пребывая в полной уверенности, что за нами вьются как минимум два конвоира, но обнаружил, что мы остались в полном одиночестве. Остальных даже не было видно за плотными ветвями кустов.

— А ты никогда не думала о том, чтобы сбежать отсюда? — спросил я, когда убедился, что рядом никого нет.

— Думала, конечно, — хмыкнула Татьяна и сильнее вцепилась в мою руку, будто ежась от холода, — Будь уверен, в первые дни только об этом и думала. Тем более, это не так уж и сложно сделать. Но зачем? В чем смысл? Сбежать, чтобы до конца дней скрываться? Я, наконец, нашла реальную возможность победить то, что мне с рождения мешало нормально жить. Да еще и так безболезненно. Я же говорила уже, как меня лечили до этого? Так от чего бежать-то? От спасения? Все равно ведь поймают. Только в это отделение путь уже будет заказан. А на электрошок и нейролептики я больше ни за что не соглашусь. Лучше уж тогда…

Она запнулась и смолкла. Мне вдруг стало по-настоящему жаль ее. Эта женщина имела то, что может быть единственно ценным в любом человеке. Но общество, в котором она живет, вынуждает ее считать этот бесценный дар дефектом, от которого непременно нужно избавляться. Мучительно избавляться!

— А ты уверена, что твое нынешнее состояние — это заболевание?

— Что ты имеешь в виду?

— То, что любовь и сострадание — это дар, а не недостаток. Представь себе мир, в котором каждый человек наделен способностью чувствовать то, что можешь чувствовать ты. Родители безмерно любят своих детей. Мужья боготворят своих жен, а жены посвящают себя всецело своим семьям. Старики не отправляются на убой повзрослевшими детьми в хосписы, а нянчат внуков, которых любят даже больше, чем собственных детей. Там, прощаясь, люди желают друг другу не денег, а удачи, здоровья и счастья. Не всегда искренне, конечно, но чаще — это правда. Представь мир, где для лечения больных детей абсолютно чужие люди отдают последние деньги, а умерших друзей и родных провожают в последний путь со слезами на глазах. Что, если больны не мы, а весь остальной мир? Что, если это его нужно лечить?

— Если бы я не видела, какое волшебство творит с постояльцами Аглая, я бы подумала, что ты безнадежен, Николай, — тихо сказала Татьяна, — Ты никогда не думал над тем, чтобы книгу написать? Фантазия у тебя потрясающая.

— Это не фантазия, — сказал я и тут же прикусил язык. Причем прикусил по-настоящему. Так, что стало больно. И пока я мысленно себя ругал за излишнюю болтливость, Татьяна сказала:

— Ну, мечта. Не все ли равно? Думаю, шизофреники тоже считают, что весь мир вокруг сошел с ума, и мечтают, чтобы он волшебным образом излечился, чтобы все вокруг стали воспринимать его так же, как воспринимают они. Но я не знаю ни одного здравого человека, который захотел бы стать шизофреником. Твоя мечта — это утопия, Николай. Возможно, красивая, но утопия. К тому же ты не учел противоположной стороны такого мироустройства. Он был бы иррациональным, а главное — переполненным болью. Представь, что было бы с родителями, у которых погибают дети? А с детьми, родители которых принимали бы решение развестись? Или ты считаешь, что в таком мире даже разводов не было бы?

Я перестал слышать Татьяну после того, как она сказала про гибель детей. В груди впервые в жизни разлилась тупая боль, а в глазах все поплыло. Воздуха не хватало. Я остановился и изо всех сил старался не упасть.

— Николай? — Татьяна нахмурилась и схватила меня обеими руками за плечи, — С тобой все нормально?

— Да. Порядок. Сейчас только отдышусь.

Руки и ноги стали ватными. Пришлось присесть. Татьяна засуетилась.

— Да что ж это… Эй! Позовите врача! Человеку плохо!

— Не надо, мне уже лучше.

Она присела рядом, приложила ладонь к моей щеке и посмотрела в глаза.

— Ты уверен?

— Да. Порядок. Идем назад.

— Ты расстроился из-за каких-то моих слов, да?

— Не бери в голову. Ты все правильно сказала.

— Насчет боли? Ты из-за детей расстроился?

— Говорю же, не бери в голову. Все, мне уже намного лучше. Пошли.

— Что это было? Сердце?

— Не знаю. Такого раньше со мной не было никогда?

— Ты побледнел. Похоже на сердечный приступ. Тебе нужно срочно у кардиолога провериться. Я скажу Аглае…

— Нет. Никому ничего не говори, пожалуйста.

— Но почему? Николай, это сердце! С такими вещами не шутят! А если инфаркт? Ты же умереть можешь! В таком эмоциональном состоянии, как у тебя, сердечные приступы вообще не редкость!

— Мне умирать пока нельзя, — усмехнулся я, — Но говорить мы пока ничего никому не будем. Хорошо? Может это просто невралгия какая-нибудь прострелила. Или эскалоп был не свежий. А мы, в первый же день, начнем привлекать лишнее внимание. Не стоит.

— Ну, да, — хмыкнула Татьяна, — Только успела обрадоваться, что появился хоть кто-то, с кем можно интересно провести время, и он тут же собрался склеить ласты. Везунчик я, ничего не скажешь. И это тот человек, который пять минут назад переживал о каких-то мнимых массовых самоубийствах в отделении.

— Хватит уже. Не дуйся. Никакие ласты я склеивать не собираюсь. Какие у нас планы на вечер? Только не говори, что вы тут по вечерам в шахматы играете. А то я инфаркта даже дожидаться не буду. От скуки помру.

— Нет, — капризным тоном ответила Татьяна, — Шахматы для нас — слишком сложная игра. Мы чемпионаты по лото устраиваем. Кто проигрывает, тот кончает жизнь самоубийством.

— О! Это уже куда интереснее! Прямо таки «русская рулетка»!

— А ты как думал? Мы же в элитном дурдоме, как ни как. И развлечения должны быть соответствующими.

Глава 5. Дурацкие фильмы

Мы вернулись в корпус в хорошем расположении духа. Нужно было отвлечься от разговора в парке, и я беспрестанно фонтанировал абсурдными шутками, на которые Татьяна реагировала не менее абсурдными, но все равно смешными репликами. Мы смеялись и перешучивались, пока не добрались до дверей своих комнат.

— Неплохой, в целом, денек получился.

— Еще бы! — продолжал я играть роль эдакого искрометного остряка, — Тут тебе и ресторан с милой дамой, и свидание в парке! Кстати, позвольте проводить вас до дома, девушка!

Она чуть заметно улыбнулась и серьезно сказала:

— Я рада, что ты теперь будешь жить рядом.

— Да, ты говорила. Я тоже рад. И благодарен за твое внимание. Ты очень помогла.

— Да не за что, — смутилась она, потупила взгляд и поправила локон, упавший со лба, — Обращайся.

— Увидимся?

— Угу.

— Хорошо. Тогда я отдыхать?

Она кивнула. Ее лицо было каким-то грустным и смущенным.

— Все нормально?

— Да. Все хорошо, — с той же грустью сказала она, — Пока.

А затем быстро, словно школьница, чмокнула меня в щеку и юркнула к себе в комнату. Я удивленно хмыкнул и вошел к себе. Через пару часов после ужина в дверь постучали.

— Входите, — сказал я, будучи уверенным, что это снова Татьяна, которая, возможно, забыла мне что-то сказать. Но на пороге появилась знакомая фигура Лехи — соседа по комнате.

— Привет, — сказал он, прикрывая за собой дверь, — Можно?

— Да, конечно! Проходи.

— Чистенько тут у тебя, — он одобрительно кивнул, — Надолго к нам?

— Хороший вопрос, — я улыбнулся.

— Я так… Просто в гости зашел. После этих прогулок делать дома вообще нечего. Процедуры, в основном, все до обеда. А вечером — скукотища.