Сергей Яковенко – Омут (СИ) (страница 17)

— Слушаю вас, — рявкнул мужчина.

Его голос, доносящийся из глухой коробки, звучал глухо.

— Подскажите, как мне увидеть Семенову Валентину Андреевну?

Он еще какое-то время испытывающе пялился на меня, затем нехотя отложил в сторону газету и взял со стола толстый журнал в солидно потертой картонной обложке. Снова зыркнул из-под очков, наслюнявил палец и принялся листать, громко переворачивая пожелтевшие страницы, исписанные ровным, но не разборчивым почерком. Каждый лист изучался медленно, будто нарочно. Он проводил сверху вниз пальцем, снова его слюнявил и принимался за следующую страницу. Я не выдержал.

— Скажите, а она здесь работает или…

Охранник оторвался от своего монотонного занятия и в очередной раз уставился на меня немигающим взглядом из-под очков.

— Кто?

— Семенова Валентина Андреевна, — раздраженно пояснил я очевидное.

— Нет, — сказал тот и продолжил листать.

— А что тогда?

На этот раз мужик снял очки и презрительно искривил рот.

— Что-то я не понял. А ты кто вообще?

От такого неприкрытого хамства я оторопел. Даже вначале хотел ответить ему в подобном тоне, но решил, что нарываться на скандал просто бессмысленно и, проглотив оскорбление, сказал:

— Я ее сын и мне срочно нужно ее увидеть. Она ваша пациентка?

Мужик еще ненадолго задержал на мне взгляд, вернул очки на нос и буркнул:

— Клиентка.

В чем разница между этими двумя понятиями выяснять не хотелось. Да и надобности особой не было. Вполне хватало того, что мама находится здесь не в качестве медперсонала, а значит, ничего хорошего ждать не стоит. Хотя, я и без того догадывался, что человек, всю жизнь проработавший преподавателем русского языка в средней школе, вряд ли будет работать в подобном заведении. Тем более на старости лет, да еще и с больным сердцем.

— Год рождения, — потребовал охранник.

Я его вполне расслышал и понял правильно, но зачем-то задал глупый вопрос:

— Мой или ее?

— Ее!

— Тридцать первый.

— Коридор налево, по лестнице на третий этаж. Лифт не работает. Когда поднимешься, позвонишь в звонок. При выходе предъявишь пропуск. Его выписывает дежурный надзиратель. Проносить на территорию хосписа продукты, колющие, режущие предметы и лекарства — запрещено. Ключи можешь оставить мне, при выходе верну.

Я передал ему связку ключей от квартиры.

— Паспорт, — потребовал мужик.

— Господи! Да паспорт-то вам зачем? Я что, на режимный объект прохожу? С каких пор в больнице паспорта требовать начали? — не выдержал я, начав повышать голос.

— Это не больница. Без удостоверения личности, вход на территорию хосписа запрещен.

— Бред какой-то! — возмутился я и принялся рыться в карманах, заведомо зная, что никакого паспорта там нет. Вместо документа извлек пару кредитных карт, на одной из которых, с тыльной стороны, имелось мое фото, а на лицевой — имя с фамилией. Я протянул карточку охраннику, затем, немного поразмыслив, вытащил из кармана сотенную купюру и приложил к импровизированному «документу». Тот недовольно хмыкнул, еще раз посмотрел на меня, но от предложения отказываться не стал. Взял деньги, даже не взглянув на карту, нажал на какую-то кнопку, и турникет щелкнул замком.

— Посещение строго до семнадцати, — на этот раз в тоне его голоса я не заметил хамских нот. Скорее, теперь он просто констатировал факт, не более того. Интересно, сообщил бы он мне столь «ценную» информацию, если бы у меня с собой оказался паспорт, и мне не пришлось бы давать ему денег? Почему-то кажется, что нет. Но это всего лишь догадка, не более того.

Я вошел внутрь и поднялся на третий этаж. Проход в отделение перегораживала оббитая жестью массивная дверь с крупным смотровым глазком. Подойдя вплотную, попытался заглянуть в него, но вовремя успел заметить идущую с противоположной стороны женщину в белом халате. Едва я успел сделать шаг назад, как щелкнул дверной замок и дверь открылась.

Она явно не ожидала здесь кого-то встретить и даже слегка испугалась. Я приветливо улыбнулся и поздоровался, от чего дама в халате нахмурилась.

— Вы что-то хотели?

— Я ищу свою мать. Семенову. На охране сказали…

— Да, да… Я вас помню. Девятая камера. Ее два месяца назад туда перевели, — сообщила женщина и жестом пригласила войти внутрь.

Я опешил.

— Какая камера?

— Девятая, — будничным тоном повторила женщина.

— Нет… Я имею в виду, что значит камера?

— Это должно что-то значить? — удивилась та и изобразила недоумение.

— Постойте… Она что, заперта?

— А вы бы хотели, чтобы она была не заперта? — интонация, с которой был задан ее вопрос, по умолчанию делала его риторическим.

— Зачем?

По всему было ясно, в ее глазах я выглядел идиотом. Она смерила меня удивленным взглядом и сказала.

— Послушайте, если у вас есть претензии к условиям содержания, можете изложить их в письменном виде. Обсуждать ваше недовольство в подобном тоне я не намерена. Мне и без вас с этой Семеновой проблем хватает. Между прочим, ни у одного клиента, кроме нее, нет мобильного телефона. И я вам об этом уже не раз говорила. Это грубое нарушение правил содержания смертников.

— Каких смертников? — выдохнул я и почувствовал, как кровь отходит от лица.

— Николай… Забыла ваше отчество… У меня нет времени на пустые беседы. Либо проходите в камеру, либо прошу на выход. Мне некогда. У меня планерка, — она заметила мою реакцию и замерла, — Николай? Вы в порядке? Вы понимаете, что я говорю? Эй!

Нет. Я не понимал. Впрочем, это уже превратилось в привычку. Здесь много чего было не понятно. А если поразмыслить, то можно даже сказать — непостижимо и страшно. Сколько ни старался, я никак не мог понять, ради чего эти люди живут? Что ими движет? Чему они радуются и радуются ли вообще? Для чего рожают детей? Мне было не понятно, как может сын допустить, чтобы его мать оказалась запертой в какой-то жуткой камере смертников? И после этого мать звонит этому сыну и с болью в голосе интересуется, не заболел ли тот! Я не понимал!

Женщина в белом халате решительным шагом двинулась вдоль коридора, по обеим сторонам которого, через равные промежутки, серели неокрашенным металлом стальные двери с квадратными окошками, как в тюрьме. Я проследовал за нею и через десяток метров остановился у двери, обозначенной цифрой «девять».

Надзирательница вытащила из кармана халата массивную связку пронумерованных ключей и, отыскав нужный, отперла замок камеры. Толкнула дверь, и та с низким скрежетом распахнулась.

Мама сидела на деревянном табурете у зарешеченного окна и смотрела на меня. Ладони были сложены «лодочкой» и покоились на коленях. Она была одета в серую хлопчатобумажную пижаму и обута в такие же серые тапки-шлепанцы. Седые волосы стянуты на затылке резинкой и закручены в аккуратную гульку.

— Здравствуй, Коленька, — прошептала она и поднесла ладонь к левой груди, — А я все звонка твоего жду.

Глава 10. Мама

Не говоря ни слова, вошел внутрь. За спиной дважды лязгнуло. Вначале дверь, затем засов замка. В камере было душно и пахло мочой. Мама заерзала на табурете и торопливо поправила примитивную прическу. Это движение выдало в ней смущение.

Я стоял у входа и не мог понять, какое из разрывающих меня чувств сильнее: чувство жалости к близкому, родному человеку или чувство стыда? И хотя я изо всех сил убеждал себя и собственную совесть в непричастности к происходящему, какой-то иррациональный огонь продолжал безжалостно пожирать изнутри. Это не я запер собственную мать в камере смертников. Не я больше двух месяцев не проведывал ее здесь. Не я обозвал в телефонной книге ее номер сухим словом «Мать». Это был не я! Но от стыда теперь, почему-то, сгорал именно я.

— Здравствуй, мам, — стараясь держаться, прошептал я, но глаза все равно стали мокрыми.

Она заметила это и ее подбородок тоже задрожал. Морщины на лице стали глубже и на сильно постаревшем лице появились слезы. Мама протянула ко мне руки и резко выдохнула, готовая вот-вот сорваться на рыдания. Я подошел, присел рядом, обнял и положил голову ей на колени. Она бережно гладила меня дрожащими руками по волосам, по плечам, спине и беззвучно плакала, выдавая слезы едва заметными немыми вздрагиваниями. Да я и сам теперь не представлял, как остановиться. И если бы в этот момент распахнулась дверь камеры и внутрь вошла надзирательница, меня бы наверняка еще тогда упекли в спецзаведение для эмоционально неуравновешенных граждан, с которым еще предстояло столкнуться в ближайшем будущем. Сейчас же я не подозревал, какую жуткую «опасность» несу обществу, выражая неподдельные эмоции в отношении собственной матери и просто сидел рядом с ней, жадно впитывая нежные прикосновения, знакомые с детства.

Я понятия не имел, с чего начинать разговор. Она тоже молчала. Мне хотелось ответов, и по дороге сюда я даже не сомневался, о чем буду спрашивать. Строил планы, в какой последовательности буду это делать. Но теперь, увидев, что на самом деле происходит, все эти вопросы казались мелкими, ничтожными и от того — постыдными.

Я поднял голову с ее колен, посмотрел на заплаканное, уставшее лицо и сказал:

— Я тебя отсюда вытащу.

Она улыбнулась печальной улыбкой и провела большим пальцем по моей щеке, вытирая слезу.

— Бедный мой мальчик, — прошептала она, — Как же ты теперь будешь жить с такой тяжелой ношей? Что же ты так рано постарел?