Сергей Вяземский – Дело объекта №17 (страница 3)

– Прошу, – Гуров жестом указал им на стулья. Он не стал садиться за стол, остался стоять у окна, сливаясь с тенью. Так он лучше видел их лица.

– Капитан Морозов уже ввел нас в курс этого… чудовищного происшествия, – начал профессор, его голос был глубоким и хорошо поставленным, привыкшим к лекционным аудиториям. – Мы потрясены до глубины души. Анатолий Борисович был тонким, интеллигентным человеком, настоящим эрудитом. Его интерес к эзотерической символике был чисто научным, поймите! Он искал первоистоки, праязык человеческой культуры.

– Мы говорили о розенкрейцерах, о гностических текстах из Наг-Хаммади… О, это были восхитительные беседы! – подхватила Вересова, ее голос дрожал от волнения. – Он был такой… чуткий слушатель! Какая душа! И вдруг… этот кровавый, варварский ритуал! Это немыслимо!

Гуров молчал, давая им выговориться. Он слушал не слова, а музыку, которая стояла за ними. Страх. Искренний, липкий страх обывателей, столкнувшихся с чем-то, что выходило за рамки их уютного мирка, сотканного из книг, стихов и отвлеченных теорий. В них не было холодной стали убийцы. Только хрупкий фарфор напуганной интеллигенции.

– Книги, которые нашли у него в номере, – наконец произнес Гуров, его голос из тени прозвучал ровно и бесцветно. – Это ваши книги?

Драгомиров и Вересова переглянулись.

– Мои, – признался профессор, тяжело вздохнув. – Вернее, из моей личной библиотеки. Анатолий Борисович попросил… ему было интересно. «Молот ведьм» – это же памятник средневекового обскурантизма, а не руководство к действию! А трактаты о рунах… это же лингвистика, история письменности! Неужели вы думаете…

– Я ничего не думаю, Игорь Степанович, – прервал его Гуров. – Я собираю факты. Когда вы в последний раз видели Филатова?

– Вчера вечером, здесь, в библиотеке, – ответила поэтесса. – Он был сам не свой. Бледный, рассеянный. Мы пытались заговорить с ним, но он почти не слушал. Сказал, что у него болит голова, и ушел к себе. Это было около девяти.

– Он что-нибудь говорил? О своих планах, о каких-то проблемах?

– Нет… – Драгомиров потер переносицу. – Он был замкнут. Хотя… он задал странный вопрос. Спросил меня, знаю ли я руну, которая означает «предательство» или «ловушку». Я ответил, что в старшем футарке есть руна «Перт», которую иногда так трактуют, но это очень вольная интерпретация… Я не придал этому значения. Подумал, это для его… изысканий.

Гуров кивнул. Предательство. Ловушка. Теперь к числу «семнадцать» добавилось еще два слова. Скупые, точные, как удары молотка.

– Можете идти. Но не покидайте пансионат.

Когда они ушли, оставив после себя легкий запах нафталина и старых духов, Морозов торжествующе посмотрел на Гурова.

– Ну вот! Все сходится! Книжки его, накануне был сам не свой, про руны спрашивал! Они его обработали, а потом кто-то из их шайки…

– Успокойтесь, капитан, – Гуров вернулся к столу и сел, вглядываясь в круг света. – Эти двое боятся собственной тени. Они могли дать ему книги. Могли напугать его своими разговорами. Но они не могли его убить. Для этого нужна другая порода людей. Другая выдержка.

Он открыл папку с вещами, изъятыми из номера Филатова. Кроме оккультной макулатуры, там было немногое. Потрепанное портмоне с семью рублями и профсоюзным билетом. Носовой платок. Расческа. Связка ключей от ленинградской квартиры. И маленькая, затертая до сгибов фотография. На ней молодая женщина с усталой улыбкой держала на руках маленькую девочку в смешной панамке. Гуров долго смотрел на это фото. Это была другая жизнь инженера Филатова, настоящая. Та, о которой не говорили ни администратор, ни профессор.

– Вы нашли что-нибудь еще? В его вещах? – спросил он Морозова.

– Да так, барахло… Одежда, бритвенные принадлежности. В чемодане на дне был журнал. «Радиотехника и электроника». Он его, видать, почитывал.

– Принесите.

Журнал оказался толстым, со скучной серой обложкой. Гуров начал медленно его листать. Формулы, графики, схемы. Непонятный, чужой мир. Но Гуров искал не смысл. Он искал аномалию. И он ее нашел. На одной из страниц, в статье под названием «Методы кодирования сигналов в условиях фазовых искажений», несколько абзацев были подчеркнуты тонкой карандашной линией. А на полях, напротив одного из графиков, стояла крошечная, едва заметная пометка, сделанная знакомым, точным чертежным почерком. Это была та самая руна, которую профессор назвал «Перт».

Гуров закрыл журнал. Картина начала обретать резкость. Все эти руны, триподы, черная магия – это был лишь камуфляж. Сложная, многослойная драпировка, скрывающая суть. А суть была там, в этих формулах, в работе инженера Филатова, в его секретном НИИ «Кристалл». Звонок из Ленинграда. Число «семнадцать». Слово «ловушка». И этот тяжелый, холодный знак в руке убитого.

– Капитан, – сказал Гуров, поднимая на Морозова тяжелый взгляд. – Сектантов своих забудьте. Это тупик. Они нам больше не интересны.

– Но как же… – опешил Морозов. – Все улики…

– Улики – это то, что нам оставили, чтобы мы по ним пошли. А мы пойдем в другую сторону. Мне нужно личное дело Филатова Анатолия Борисовича. Срочно. Из Ленинграда. Полное. С допуском, характеристиками, послужным списком, всеми проектами, над которыми он работал. Особенно за последний год. Связывайтесь со своим начальством, пусть выходят на управление КГБ. Скажите, дело особой важности. Пароль – «Объект №17». Они поймут.

Морозов смотрел на него, как на сумасшедшего. Вся его стройная, понятная версия рушилась на глазах.

– При чем тут Комитет? Это же обычная уголовщина, хоть и… странная.

– Это не уголовщина, капитан, – Гуров взял со стола металлический знак. Он снова показался ему невыносимо тяжелым. – Убийство – это только инструмент. Как нож или пистолет. Настоящее преступление здесь совсем другое. И масштаб у него другой.

Он встал и снова подошел к окну. Снег все шел, укрывая землю плотным, непроницаемым саваном. Он скрывал следы, но он же и создавал идеальный чистый лист, на котором невидимый противник продолжал выводить свои послания. Гуров чувствовал его присутствие почти физически. Присутствие холодного, расчетливого ума, равного ему по силе. Он не знал его лица, не знал имени. Но он уже начал понимать его язык. Язык, где наука неотличима от черной магии, а цена ошибки – государственная тайна.

– Действуйте, капитан, – сказал он, не оборачиваясь. – Время против нас. Оно тает так же быстро, как этот снег на теплом стекле.

Карточный домик молчания

Телефонный звонок разорвал ночную тишину библиотеки, как трещина на замерзшем стекле. Он был резким, дребезжащим, совершенно чужеродным в этом мире сонного дерева и бумажной пыли. Гуров не вздрогнул. Он сидел в глубоком кресле, в стороне от письменного стола, в почти полной темноте, и этот звук был ожидаем, как последний ход в давно просчитанной шахматной партии. Он дал телефону прокричать еще дважды, прежде чем подняться и пересечь комнату. Холодные половицы скрипнули под его весом.

На другом конце провода голос Морозова был неузнаваем. Пропала вся его дневная развязность и самоуверенность; теперь он звучал глухо и напряженно, как туго натянутая струна.

– Лев Николаевич? Говорил. С Ленинградом.

Гуров молчал, давая капитану собраться с мыслями. В трубке слышалось его прерывистое дыхание и какой-то посторонний гул.

– Там… как будто бомба взорвалась, когда я пароль назвал. Меня переключили трижды. Последний был… голос не из наших. Не милицейский. Сухой, без всякого выражения. Сказал ждать. Утром будет машина. Может, две. Из центра. Сказал никого не трогать, ничего не предпринимать. И повесил трубку. Просто повесил трубку, товарищ майор.

– Хорошо, капитан, – голос Гурова был ровным, почти безразличным. – Возвращайтесь. И поспите, если сможете. Завтра будет длинный день.

Он положил тяжелую эбонитовую трубку на рычаг, и тишина снова сомкнулась, но она уже была другой. Прежний, убаюкивающий покой ушел. Теперь тишина была наэлектризованной, полной ожидания. Она была похожа на затишье перед артобстрелом.

Гуров не стал зажигать верхний свет. Он вернулся к столу, где в круге от зеленой лампы лежали вещдоки, словно актеры, застывшие на освещенной сцене. Журнал по радиотехнике, раскрытый на нужной странице. Тяжелый металлический знак, похожий на диковинное насекомое. И книга. Та самая, в самодельном переплете, с напечатанным на машинке названием: «Malleus Maleficarum». Молот ведьм.

Он сел за стол и придвинул книгу к себе. До этого он лишь бегло просмотрел ее. Теперь пришло время для настоящего разговора. Он открыл ее наугад. Страницы были из дешевой, сероватой бумаги, шершавой на ощупь. Текст, отпечатанный через несколько копирок, был бледным, местами почти нечитаемым, с пляшущими буквами. Запах у книги был сложный: кислый дух канцелярского клея, которым был промазан корешок, смешивался со слабым, но отчетливым запахом табака и чего-то еще – возможно, холодной сырости чердака, где она пряталась годами.

Гуров начал читать не текст, а пометки на полях. Они были сделаны остро заточенным твердым карандашом, который не писал, а скорее царапал бумагу, оставляя после себя тонкие, серебристые шрамы. Вот они. Маленькие крестики, точки, короткие, идеально ровные подчеркивания, цифры, обведенные в кружок. На первый взгляд, это были заметки прилежного, но не слишком умного читателя. Но чем дольше Гуров смотрел, тем сильнее его охватывало чувство глубокой, фундаментальной неправильности.