Сергей Вяземский – Дело о цветочном круге (страница 7)

Он понял. Свеча. Садовник. Не ритуал. Обман.

Ритм сердца ускорился, как бывает в моменты озарения, когда разрозненные детали вдруг начинают стягиваться к единому центру. Все указывало на оранжерею, на этот искусственный рай. Цветы для круга были взяты оттуда. Тело нашли там. И свечи, эти странные, пахнущие химией свечи… их место было там, среди растений, а не в оккультном ритуале. Это был не мистический шепот, а холодный, безжалостный расчет. Убийца не просто подбросил улики, он использовал предметы, которые уже были на месте преступления, лишь придав им новое, ложное значение. Он был не пришлым фанатиком. Он был кем-то, кто знал этот дом, знал оранжерею, знал ее секреты. Кем-то изнутри.

Лыков вернулся к столу. Время играло против него. Сутки – это ничтожно мало. Но теперь у него была нить. Тонкая, почти невидимая, пахнущая серой и карболкой, но это была нить, ведущая прочь от ярких, но фальшивых декораций спиритического салона вглубь темного, удушливого мира семейных тайн дома Лебедевых.

Он снял телефонную трубку и несколько раз нетерпеливо покрутил ручку индуктора.

– Барышня, соедините меня с околотком на Английской набережной… Да, участок Клюева.

Пока на линии раздавался треск и щелчки, он смотрел в темное окно, за которым кружился и падал снег, укрывая город белым покрывалом, под которым так легко спрятать любую грязь, любую ложь, любое преступление.

– Клюев? Лыков говорит, – произнес он в трубку, когда на том конце провода отозвался знакомый голос. – Мне нужен садовник купца Лебедева. Герр Штольц. Да, тот самый, что нашел тело. Найдите его и немедленно доставьте ко мне. В Сыскное. И проследите, чтобы по дороге он ни с кем из домашних не разговаривал. Это чрезвычайно важно. Жду.

Он повесил трубку. Тяжелый эбонитовый рычаг щелкнул с окончательностью принятого решения. Он закурил свою трубку, и горьковатый дым наполнил комнату. Он будет ждать. Теперь игра пойдет по его правилам. Часы на стене размеренно тикали, отсчитывая двадцать четыре часа, которые были ему отпущены. Времени было мало, но для того, кто знает, где искать, порой достаточно и одного мгновения.

Карты теней

Тихий скрежет сапог по посыпанному песком коридору был единственным звуком, нарушавшим сонное бормотание Сыскного отделения. Ночь полностью вступила в свои права, поглотив остатки сумерек, и теперь лишь газовые рожки на улице бросали на потолок дрожащие, водянистые отсветы. В кабинете Лыкова пахло остывшим чаем, теплым металлом керосиновой лампы и табачным дымом, который лениво клубился под низким потолком, словно заблудившееся облако. Пристав сидел за своим столом, не зажигая верхнего света, и мягкий зеленый круг от абажура выхватывал из полумрака лишь его руки, стопку бумаг и старую медную пепельницу. Он ждал. Часы на стене отмеряли уходящие минуты ультиматума Хвостова с безразличной точностью метронома, но Лыков не чувствовал спешки. Он погрузился в то особое состояние сосредоточенного спокойствия, когда мир сужается до одной-единственной задачи, и все лишнее отсекается, как кора с дерева.

Дверь скрипнула, и в проеме, подталкиваемый молодым городовым, появился герр Штольц. Садовник Лебедевых казался еще меньше и суше, чем Лыков его себе представлял. Он был похож на высохший корень имбиря: жилистый, кряжистый, с морщинистым лицом цвета старой глины и выцветшими голубыми глазами, в которых плескался вечный, неуходящий испуг. От его тулупа, с которого еще не стаял снег, пахло оранжереей – влажной землей, прелой листвой и чем-то острым, аптечным. Он снял шапку, обнажив лысый, блестящий от пота череп, и сжал ее в своих узловатых, покрытых въевшейся грязью руках.

– Господин пристав… звали? – его русский язык был правильным, но жестким, словно он выговаривал слова, высеченные из камня.

– Проходите, герр Штольц. Садитесь. Не бойтесь, – голос Лыкова был ровным и тихим, он намеренно смягчил его, видя, как дрожит старик. – Чаю?

Садовник замотал головой так энергично, что несколько капель с его волос упали на пол. Он опасливо присел на самый краешек стула, поставив сапоги вместе и положив шапку на колени. Он смотрел не на Лыкова, а куда-то в сторону, на темный угол кабинета, словно ожидал, что оттуда сейчас появится нечто ужасное.

– Вы давно служите у господ Лебедевых? – начал Лыков издалека, раскуривая погасшую трубку.

– Двадцать два года, господин. Как приехал из Саксонии. Сначала помощником был, у старого садовника. Потом, как он помер, меня Кирилл Афанасьевич на его место поставил. Я всю оранжерею своими руками… каждый черенок, каждую веточку…

– Значит, вы знаете в ней каждый уголок. Каждое растение.

– Ja, natürlich. Конечно, – кивнул Штольц. – Это моя жизнь. Мой мир. Там всегда тепло. Всегда лето.

– В вашем летнем мире водятся вредители, герр Штольц? – вопрос прозвучал буднично, словно Лыков интересовался погодой.

Садовник вздрогнул. Страх в его глазах на мгновение сменился профессиональным возмущением.

– Вредители есть везде, где есть жизнь! Паутинный клещ, щитовка, мучнистый червец… Эти твари… они как чума! Если упустить, они сожрут все. Весь мой рай! С ними нужна война. Беспощадная.

– И какое же у вас оружие в этой войне?

Лыков подался вперед, и зеленый свет лампы осветил его лицо, сделав его похожим на строгую маску. Штольц сглотнул, его кадык дернулся на худой шее. Он понял, что разговор перестал быть общим.

– Разные… Отвар табачной пыли. Мыльный раствор. Но против самой злой твари, против клеща, нужно средство посильнее. Fumigationskerzen. Дымовые свечи. Я сам их делаю. По старому немецкому рецепту.

– Расскажите мне этот рецепт.

– Это… секрет, господин пристав, – пролепетал садовник. – Но вам… вам я скажу. Основа – парафин и немного воска, чтобы горело ровно. Туда я добавляю толченую серу, сушеный табак, самый крепкий, и… – он понизил голос до шепота, – немного мышьяковистого ангидрида. Совсем чуть-чуть. Для верности. Дым от такой свечи убивает всю заразу наповал. Но и для человека он… не полезен. Я зажигаю их на ночь, плотно закрываю двери и ухожу. А утром все проветриваю.

Лыков молчал, давая словам старика повиснуть в прокуренном воздухе кабинета. Вот и разгадка химического следа. Не оккультные благовония. Не сера из преисподней. А обыкновенное, убийственно-эффективное средство от насекомых.

– Где вы храните эти свечи?

– В моем сарае, за оранжереей. В жестяной коробке из-под леденцов. Там же и все компоненты. Все под замком. Ключ только у меня.

– Только у вас? – Лыков посмотрел старику прямо в глаза, и под этим взглядом Штольц поежился.

– У меня… – начал он и запнулся. – И… дубликат есть. Управляющего, Прохора Игнатьевича. На случай, если со мной что… пожар, или еще какая беда. Он так велел. И… молодой барин, Дмитрий Кириллович, он иногда заходит. Интересуется ботаникой, редкими видами. Он знает, где я держу ключ от сарая. Он умный, все запоминает.

Лыков медленно кивнул. Круг сужался. Управляющий. И Дмитрий.

– Герр Штольц, посмотрите сюда. – Он выдвинул ящик стола и извлек оттуда ту самую свечу, которую забрал с места преступления. Он положил ее в круг света рядом с лампой. – Это ваша работа?

Садовник наклонился, его нос почти коснулся воскового цилиндра. Он втянул воздух, и его глаза расширились от ужаса и узнавания.

– Моя… Ja. Это моя свеча. Но… как? Их было четыре. На месте… там… я видел! Я подумал… демоны… сатанисты принесли свои, адские… А это были мои! Господин пристав, клянусь всеми святыми, я не брал их! Я…

– Я верю вам, герр Штольц, – прервал его Лыков. – Вы свободны. Городовой проводит вас домой. И вот мой вам совет: никому ни слова о нашем разговоре. Ни хозяину, ни управляющему, ни молодому барину. Ни единого слова. Вы меня поняли?

Старик закивал так отчаянно, будто от этого зависела его жизнь. Он вскочил, пятясь к двери, и исчез в коридоре так же тихо, как и появился. Лыков остался один. Теперь он знал наверняка. Спиритизм был ложью. Ритуал был ложью. Все было ложью. Убийца не принес с собой ничего чужеродного. Он использовал то, что было под рукой. Он взял цветы из оранжереи. Он взял свечи из сарая садовника. Он был своим. Он был частью этого дома.

Не успел он погрузиться в размышления, как в дверь снова постучали. На этот раз стук был иным – коротким, уверенным, почти требовательным.

– Войдите.

На пороге стоял Дмитрий Лебедев. Он был одет с той же безупречной элегантностью, что и утром, но теперь на нем было дорогое, подбитое бобром пальто, от которого пахло морозом и тонким ароматом одеколона. Снег таял на его темных волосах мелкими блестящими каплями. В руках он держал объемистую папку из тисненой кожи. Его лицо было бледно, но спокойно; лишь в глубине темных глаз застыло то же холодное, внимательное выражение.

– Прошу прощения за поздний визит, господин пристав. Я подумал, это может быть важно.

Он вошел, не дожидаясь приглашения, и положил папку на стол Лыкова. Движения его были точны и экономичны, как у хорошего фехтовальщика.

– Отец немного пришел в себя. Мы разбирали бумаги в кабинете сестры… и нашли это. Ее личные дневники.

Лыков посмотрел на папку, затем на Дмитрия.

– Вы их читали?

– Я счел это своим долгом, – ответил Дмитрий без тени смущения. – Я искал ответы. Пытался понять, что толкнуло ее на этот… шаг. – Он произнес последнее слово с едва заметной запинкой, словно подбирая наиболее подходящий эвфемизм. – Там много девичьих грез, жалоб на скуку… Но последние записи… они другие. Они полны туманных намеков, странных фраз. Она пишет о своем «Учителе», о «Великом Посвящении». И… там есть зашифрованные строки. Мы с отцом не смогли их разобрать. Возможно, у вас получится. Это может быть ключ к именам тех, кто довел ее до такого состояния.