Сергей Вяземский – Дело на Бейкер-стрит (страница 7)
«Почему? Чего он боялся?»
«Он говорил, что прошлое – это не запертая комната. Это минное поле, по которому мы все еще ходим. И он услышал, как тикают старые мины. Он искал что-то. Какое-то доказательство старого предательства. Он называл этого человека… "Призраком"».
Слово повисло в воздухе, холодное и бестелесное. Призрак. Убийца из прошлого.
«Он говорил, что "Призрак" был одним из них, из тех, на кого они охотились тогда, во время войны. Но его так и не нашли. Он затаился, врос в систему, стал ее частью. И теперь он убирает тех, кто мог его опознать, кто подобрался слишком близко».
«Пенхалигон подобрался близко?»
Она кивнула. «Он нашел ниточку. Что-то, связанное со старой шахматной партией. Он говорил, что это ключ ко всему. Что ход, сделанный больше двадцати лет назад, может разоблачить "Призрака" сегодня. Он почти закончил свое расследование. Думаю, поэтому они его и убили».
Черная ладья на его каминной полке вдруг обрела новый, зловещий смысл. Это был не просто символ. Это была часть кода, часть послания.
«Они инсценировали самоубийство, – продолжал размышлять вслух Финч. – Но почему цианид? Это слишком… театрально. Ненадежно».
Элеонора горько усмехнулась. В этой усмешке было больше боли, чем в слезах.
«Это не они. Это он сам. Артур. Он всегда носил его с собой».
Финч непонимающе уставился на нее.
«Ампулу. С цианидом. Вшитую в подкладку пиджака. Еще со времен войны. Он говорил, что никогда не дастся им живым. Что если они придут за ним, он уйдет на своих условиях. В последние недели от его пиджака, если стоять совсем близко, пахло… горьким миндалем. Он, видимо, проверял ампулу, боялся, что она треснула. Они застали его в офисе. Он понял, что это конец. И сделал свой последний ход».
Аромат горького миндаля. Финч вспомнил едва уловимый, странный запах в кабинете убитого, который он тогда не смог идентифицировать, списав на старую мебель или чистящие средства. Все сходилось. Пенхалигон не был убит в прямом смысле слова. Его загнали в угол, и он сам привел приговор в исполнение. Но это ничего не меняло. Это все равно было убийство.
«Вы сказали, он вам доверял, – Финч подался вперед. – Он оставил вам что-нибудь? Сообщение? Документы?»
Она снова замолчала, ее взгляд метнулся к двери, словно она ожидала, что та сейчас распахнется и в комнату ворвутся тени, о которых говорил Артур. Она боролась сама с собой. Ее лояльность мертвому другу столкнулась с животным страхом за собственную жизнь. Финч видел эту борьбу в ее напряженных руках, в бегающих глазах, в прерывистом дыхании.
«Если вы промолчите, – сказал он так мягко, как только мог, – его смерть будет напрасной. Они победят. "Призрак" победит. Тот, кого Артур пытался остановить всю свою жизнь. Вы этого хотите?»
Это был последний, решающий довод. Долг перед памятью. Для людей ее поколения, поколения войны, это были не пустые слова.
Она медленно поднялась. Подошла к книжной полке, достала толстый том «Грозового перевала». Он был слишком тяжелым для женских романов. Она открыла его. Внутри, в вырезанных страницах, была небольшая ниша. Но там было пусто. Финч почувствовал укол разочарования. Но Элеонора лишь провела пальцами по дну тайника, нажала на что-то, и часть задней стенки переплета отъехала в сторону, открыв еще одно, совсем крошечное углубление. Оттуда она извлекла маленький, тусклый металлический ключ. Не от квартиры. Он был слишком простым и в то же время слишком основательным. Ключ от банковской ячейки.
Она подошла и вложила его в ладонь Финча. Металл был холодным.
«Он отдал мне его за неделю до смерти, – ее голос был ровным, почти безжизненным. Вся борьба закончилась, осталась только пустота. – Сказал, что если с ним что-то случится в течение месяца, я должна отнести этот ключ на Трафальгарскую площадь и в три часа дня оставить его на краю фонтана. Его человек должен был его забрать. Но если его человек не придет… или если случится то, что случилось… он велел уничтожить ключ. Выбросить в Темзу. Забыть».
«Почему же вы этого не сделали?»
Она посмотрела ему прямо в глаза. Впервые за все время их разговоров. В ее взгляде больше не было страха. Была какая-то тихая, горькая решимость.
«Потому что я не хочу, чтобы они победили», – повторила она его же слова.
Она отдала ему не просто ключ. Она отдала ему свою жизнь. Они оба понимали это без слов. С этого момента она перестала быть просто свидетельницей. Она стала мишенью. Такой же, как Пенхалигон. Такой же, как Харгривз.
Финч осторожно сжал ключ в кулаке. Он чувствовал его вес, его холодную, опасную сущность. Это было завещание Артура Пенхалигона. Его последняя надежда. И теперь она была в руках инспектора Скотленд-Ярда, который сам стал изгоем в собственной системе.
«Они знают о вас?» – спросил он.
«Я не знаю. Артур был очень осторожен. Мы никогда не встречались открыто. Он оставлял мне записки в библиотеке, в книгах, которые я брала. Но… они знают все. Они, должно быть, следили за ним. Они могли видеть меня».
«Вам нужно уехать. Прямо сейчас. Соберите самое необходимое. У вас есть родственники? Друзья? Где-нибудь далеко от Лондона».
Она отрицательно покачала головой. «У меня никого нет. Лондон – это все, что у меня есть».
В ее голосе не было жалости к себе. Только констатация факта. Она была таким же одиноким солдатом, как и Пенхалигон. Как и он сам.
«Хорошо, – сказал Финч, принимая решение. – Тогда слушайте меня внимательно. Никому не открывайте дверь. Ни с кем не разговаривайте по телефону. Если заметите что-то странное, малейшее… уходите из квартиры немедленно. Идите в любое людное место – в кино, в музей, в универмаг – и позвоните мне. В Скотленд-Ярд. Спросите сержанта Дэвиса. Только его. Запомнили? Рис Дэвис».
Она кивнула. Она снова стала послушной, испуганной женщиной. Стальной стержень внутри нее, проявившийся на несколько минут, снова скрылся под слоями страха и привычки к подчинению.
Он поднялся, чтобы уйти. У двери он обернулся.
«Элеонора. Вы поступили правильно».
Она слабо улыбнулась ему в ответ, но улыбка не коснулась ее глаз. В них стоял тот же образ с картины на стене – Офелия, медленно погружающаяся в темную, холодную воду.
Выйдя на улицу, Финч вдохнул сырой, пропитанный угольной пылью воздух. Он казался чистым и свежим после спертой атмосферы страха в квартире Элеоноры. Он шел, не разбирая дороги, чувствуя, как холодный металл ключа давит на ладонь через ткань кармана. Он получил то, за чем пришел. Даже больше. Но он не чувствовал удовлетворения. Только тяжесть. Он только что подписал этой женщине смертный приговор или, в лучшем случае, обрек ее на жизнь в вечном страхе. Он использовал ее, надавив на нужные рычаги – чувство долга, память, скорбь. Он был не лучше тех, против кого боролся, тех, кто тоже манипулировал людьми, как фигурами на доске.
Ключ в кармане казался тяжелее пистолета. Пистолет предназначался для врагов. А этот ключ был направлен в спину женщине, которая только что доверилась ему. Финч сжал кулак. Теперь у него была еще одна причина довести это дело до конца. Это стало не просто поиском правды. Это стало вопросом искупления.
Пустая банковская ячейка
Утренний свет, процеженный сквозь грязные лондонские облака, имел цвет разбавленного молока. Он заливал салон служебного «Воксхолла», делая обивку еще более серой, а лицо сержанта Дэвиса – еще более бледным и напряженным. Финч молчал, ощущая в кармане плаща холодную тяжесть ключа. Это была не просто латунь. Это была точка схода, последний материальный след, оставленный Артуром Пенхалигоном в мире живых. Или ловушка. Финч давно перестал видеть разницу.
«Думаете, там будет то, что мы ищем, сэр?» – голос Дэвиса прорвал монотонный скрип дворников, расчищавших лобовое стекло от мелкой измороси. В его вопросе звучала надежда, юношеская вера в то, что у каждой загадки есть аккуратный, завернутый в бумагу ответ.
«Надежда – плохой инструмент расследования, сержант, – отозвался Финч, не отрывая взгляда от проплывающих мимо витрин. – Она заставляет видеть то, чего нет. Мы ищем то, что есть. Ни больше, ни меньше».
«Но он же оставил ключ Элеоноре. Зачем-то… Это должно что-то значить».
«Это значит, что он хотел, чтобы его нашли. Вопрос в том – кто именно?» – Финч перевел взгляд на молодого напарника. – «Он, она или мы».
Дэвис сглотнул и сосредоточился на дороге. Он был хорошим парнем, прямолинейным и честным, как армейский устав. Он верил в Скотленд-Ярд, в закон и в то, что инспектор всегда знает, что делает. Финчу было почти жаль разрушать эту веру. Он сам когда-то верил. Потом была война, а после нее – мир, который оказался лишь продолжением войны другими средствами.
Банк «Ллойдс» на Чэпсайд-стрит походил на мавзолей, воздвигнутый в честь бога по имени Капитал. Колонны из серого гранита, взмывавшие к карнизам, почерневшим от копоти, казались ногами исполина. Внутри царила благоговейная тишина, нарушаемая лишь приглушенным шелестом банкнот и почтительным покашливанием клерков. Воздух был густым, пах полированной медью, сургучом и деньгами – запахом стабильности, такой же иллюзорной, как и чистота мраморного пола, по которому их шаги отдавались тревожным эхом.
Их встретил управляющий депозитарием – человек по фамилии Уиклоу, чье тело, казалось, состояло исключительно из прямых углов и сухой кожи. Он двигался с точностью часового механизма, его лицо не выражало ничего, кроме профессионального бесстрастия. Он изучил ордер, сравнил подпись Финча с образцом, слипшимся от времени в регистрационной книге, и без единого слова повел их в святая святых.