Сергей Вяземский – Дело фон Беккера (страница 3)

– Бывших солдат? Фрайкор? – глаза Рихтера загорелись. Это была понятная, знакомая территория. С боевиками фрайкора берлинская полиция сталкивалась постоянно.

– Возможно. Или кого-то еще. Кого-то, кто не оставляет следов. Но перстень… – Кранц потер переносицу. – Перстень носил не исполнитель. Исполнителю не нужен герб. Перстень носил заказчик. Или тот, кто стоял за его спиной и отдавал приказ. Он был там. Возможно, он даже не входил в лавку. Возможно, он просто прижал старика к стене где-то в переулке до того, как его завели внутрь. Чтобы показать, кто здесь власть.

– Значит, нужно начинать с герба! – воскликнул Рихтер. – У нас в президиуме есть справочники по геральдике. Мы можем начать проверять все известные прусские роды. Особенно те, чьи предки были замешаны в событиях сорок восьмого года! Может быть, Шпиц раскопал какой-то старый фамильный позор, и они решили заткнуть ему рот?

Кранц усмехнулся, но в этой усмешке не было и тени веселья.

– Фамильный позор восьмидесятилетней давности? Клаус, мы в Веймарской республике. Половина аристократов продает свои имения, чтобы оплатить карточные долги, а вторая половина интригует, чтобы вернуть кайзера. Им плевать на грехи своих прадедушек. Нет. Дело не в позоре. Дело в чем-то, что имеет значение сейчас. В двадцать восьмом году.

Они шли к выходу. Скрип их ботинок по каменному полу был единственным звуком.

– Но с чего-то же надо начинать! – не унимался Рихтер. – Мы не можем просто сидеть и ждать.

– Мы не будем сидеть, – ответил Кранц, толкая тяжелую дубовую дверь.

Сырой ночной воздух ударил в лицо, принеся с собой запахи мокрого асфальта, угля и далекой реки. Он показался невероятно свежим после мертвой стерильности морга. Кранц глубоко вздохнул, расправляя плечи, словно сбрасывая с себя невидимый груз.

– Ты займешься геральдикой. Проверь архивы. Это долгая и нудная работа, но ты прав, ее нужно сделать. Подними все, что сможешь найти. Списки офицеров, участников подавления восстания, землевладельцев. Ищи совпадения. Ищи связь с настоящим.

– А вы, господин инспектор?

Кранц достал сигарету, и на этот раз чиркнул спичкой. Оранжевый огонек вырвал из темноты его лицо, прочертив на нем новые, резкие тени.

– А я поговорю с живыми, – сказал он, выпуская струю дыма в холодную ночь. – Старик Шпиц был не просто торговцем. Он был историком-любителем, коллекционером. У него должны были быть контакты. Другие историки, архивариусы, такие же одержимые копатели прошлого. Кто-то из них должен знать, чем именно он так сильно интересовался в последнее время. Кто-то мог что-то слышать.

Рихтер кивнул, его лицо посерьезнело. Он понял. Кранц делил их задачу на две части. Он, Клаус, будет копаться в мертвых бумагах, в прошлом. А Кранц пойдет туда, где опасно. В настоящее.

– Я понял, – сказал он. – Я начну прямо сейчас.

Он развернулся и почти бегом направился к стоянке, где их ждал «Опель». Молодость. Энергия, которую еще не вытравили годы разочарований. Кранц смотрел ему вслед, пока его фигура не растворилась в тумане.

Он остался один на крыльце морга. Дождь прекратился, но с неба все еще сочилась мелкая, холодная изморось. Город шумел где-то в отдалении – клаксоны автомобилей, грохот трамвая, далекие выкрики. Жизнь продолжалась, не замечая маленькой дыры, оставшейся после смерти Германа Шпица. Но Кранц чувствовал, как от краев этой дыры расползаются трещины по хрупкому фасаду Веймарской Германии. Кто-то пытался переписать историю. И для этого ему были нужны не чернила, а кровь. И он, инспектор Отто Кранц, по какой-то злой иронии судьбы, оказался единственным, кто стоял на его пути. Он затянулся в последний раз, так глубоко, что кончик сигареты раскалился докрасна, а потом бросил окурок в лужу. Он зашипел и погас. Пора было возвращаться в город. К живым, которые лгут, и к тайнам, которые убивают.

Записки мертвеца

Полночь вымыла с улиц Берлина последние краски, оставив лишь угольную черноту и размытый, фосфоресцирующий желтый цвет газовых фонарей. Город затих, но это была не тишина сна, а затаенное дыхание хищника, переваривающего дневную суету. Кранц стоял на противоположной стороне Шарлоттенштрассе, скрытый в глубокой тени дверного проема. Дым сигареты, тонкая серая струйка, был единственным движением в застывшем воздухе. Он смотрел на опечатанную дверь книжной лавки, и чувство незавершенности, острое, как зубная боль, сверлило его изнутри.

Он отправил Рихтера в архивы, в уютный и безопасный мир пыльных бумаг и каталожных карточек. Сам же, вместо того чтобы опрокинуть стопку шнапса в ближайшем кабаке и попытаться забыть образ старика на холодном столе патологоанатома, вернулся сюда. Почему? Потому что спектакль, разыгранный в этой лавке, был слишком хорош. А в слишком хороших спектаклях всегда есть суфлер, которого не видит публика. Кранц хотел найти суфлера.

Он дождался, пока редкий автомобиль, шурша шинами по мокрой брусчатке, свернет за угол, и перешел улицу. Движения его были быстрыми и тихими, отработанными за годы, когда лишний звук мог стоить жизни. Полицейская печать на двери – грубый кусок сургуча на бечевке – выглядела жалко и неубедительно. Простая формальность, рассчитанная на законопослушных бюргеров. Кранц не был ни тем, ни другим. Он достал из кармана плаща тонкую стальную пластинку, когда-то бывшую частью карманных часов, и вставил ее в щель между дверью и косяком. Замок был старый, английский, честный и предсказуемый. Пара движений, легкий щелчок, похожий на хруст сустава, и дверь подалась внутрь.

Он скользнул в темноту, прикрыв за собой дверь, не дав ей защелкнуться. Запахи остались те же – пыль, клей, кровь – но теперь, в тишине и одиночестве, они казались гуще, концентрированнее. Они давили на него. Он не стал зажигать свет, лишь вынул из кармана небольшой фонарик с узким, как игла, лучом. Он не хотел привлекать внимание случайных прохожих или патрульного.

В свете фонаря разгромленная лавка выглядела еще более театрально. Тени, длинные и уродливые, искажали очертания стеллажей, превращая их в ряды надгробий. Книги на полу казались телами, брошенными в беспорядке. Кранц медленно двинулся вглубь помещения, его ботинки ступали бесшумно. Он не искал улики. Криминалисты уже собрали все, что могли. Он искал аномалию. То, что не вписывалось в логику вещей, то, что выбивалось из нарисованной убийцей картины.

Его луч скользнул по прилавку, по полу, где лежало тело, по стеллажам. Он пытался думать как Шпиц. Вот ты, старый книжник. Ты не просто торгуешь фолиантами, ты живешь в них, дышишь ими. Ты натыкаешься на что-то опасное, на тайну, которая может стоить тебе жизни. Ты чувствуешь, как сжимается кольцо. Где ты спрячешь самое важное? То, что должно пережить тебя?

Не в книге. Это первое, что придет в голову любому. Слишком очевидно. Выпотрошить том Гёте и вложить туда бумаги? Дилетантство. В сейфе? Шпиц был небогат, сейфа у него, скорее всего, не было, да и любой сейф можно вскрыть. Нет. Место должно быть простым, незаметным и всегда под рукой. Часть его повседневного мира, на которую никто не обращает внимания.

Кранц остановился в центре лавки, погасив фонарик. Он закрыл глаза, пытаясь воссоздать картину. Старик сидит за своим рабочим столом за прилавком. Читает, делает пометки. Где его личное пространство? Где то место, куда он кладет вещи, не задумываясь? Куда тянется его рука в минуты усталости или раздумий?

Он снова включил фонарь, направив луч за прилавок. Маленький, продавленный стул. Стол, заваленный квитанциями и каталогами. Старая чугунная печка-буржуйка в углу, холодная и покрытая ржавчиной. Кранц подошел к ней. Пол вокруг был выложен плиткой, чтобы шальной уголек не устроил пожар. Но одна половица, примыкавшая к плитке, выглядела чуть иначе. Дерево на ней было темнее, словно его чаще касались, чаще терли. И шляпки гвоздей… они были не такими ржавыми, как у соседних. Их вынимали. Не раз и не два.

Сердце Кранца забилось чуть ровнее, глуше. Это было оно. То самое чувство, которое он испытывал в окопе, когда понимал, куда именно вражеский сапер заложил фугас. Он опустился на колено, достал из кармана нож и осторожно поддел край половицы. Она поддалась почти беззвучно.

Под ней была неглубокая ниша, выстланная промасленной бумагой. В ней лежали три толстые тетради в черных клеенчатых переплетах. Обычные конторские книги, какие можно было купить в любой лавке. Но Кранц знал – он нашел то, что искали убийцы. И то, чего они, к своему счастью, не нашли. Он вынул тетради. Они были тяжелыми, плотно исписанными. Он положил их в глубокий внутренний карман плаща, вернул половицу на место, стараясь не оставить следов. Теперь нужно было убираться.

Он выбрался из лавки так же тихо, как и вошел. Улица была по-прежнему пуста. Лишь где-то вдали прокричал гудок ночного поезда – тоскливый, одинокий звук, который, казалось, тянулся через весь город.

Вернувшись в свою холостяцкую квартиру на Инвалиденштрассе, Кранц не стал включать верхний свет. Только настольную лампу с зеленым абажуром, которая бросала на стол круг мягкого, болезненного света. Комната была спартанской: кровать, стол, шкаф и стул. Единственным украшением была фотография на стене – молодая женщина со строгой, но нежной улыбкой. Его жена, Марта. Испанка забрала ее десять лет назад, оставив после себя пустоту, которую не смогли заполнить ни работа, ни шнапс, ни время. Рядом, на гвозде, висел его Железный крест, потускневший и забытый, как и идеалы, за которые он был получен.