Сергей Вяземский – Дело архивной тишины (страница 4)

Ректор. Виктор Семёнович Громов. Почему ректор лично визировал справку о поселении рядовой студентки? Пусть даже из-за «семейных обстоятельств». Что это за обстоятельства? Муравьёв перечитал заявление Ольги. Там стандартная формулировка: «в связи с отсутствием жилья в г. Инске». Ничего про «семейные обстоятельства».

Он вынул блокнот, сделал пометку. Потом аккуратно закрыл дело, вернул секретарше и спросил:

– Где кабинет ректора?

Та испуганно захлопала ресницами.

– Виктор Семёнович? Он очень занят… Без предварительной…

– Я подожду, – перебил её Муравьёв. – Просто скажите, где.

Кабинет ректора оказался на третьем этаже, в самом конце широкого, устланного красной дорожкой коридора. Двери здесь были выше, массивнее, с табличками, отполированными до зеркального блеска. У двери с табличкой «Ректор, д.и.н., профессор В.С. Громов» сидела еще одна секретарша, но уже другого калибра: немолодая, сдержанная, в строгом костюме и с прической, напоминавшей стальной шлем. Она взглянула на Муравьёва, и во взгляде ее было то же самое, что он видел у Валентины Игнатьевны, только отшлифованное годами высокого положения: не враждебность, а абсолютная уверенность в своем праве фильтровать реальность.

– Майор Муравьёв, облпрокуратура. По делу о смерти студентки Беловой. Мне необходимо встретиться с Виктором Семёновичем.

– У Виктора Семёновича расписание на месяц вперед, – отчеканила она. – Вы можете оставить запрос в письменном виде.

– Дело не терпит отлагательств. Смерть на территории института.

– Расследованием занимается милиция, – парировала она. – Ими уже даны все необходимые разъяснения.

– Я – следователь прокуратуры. И мои полномочия несколько шире, – не повышая голоса, сказал Муравьёв. Он не стал доставать удостоверение. Его тон, плоский и неуклонный, был документом сам по себе. – Если Виктор Семёнович не может уделить мне пять минут сейчас, я буду вынужден составить официальный запрос о препятствовании следствию. И, возможно, начать с опроса его секретаря. Вам это удобно?

Женщина замерла. Её лицо не дрогнуло, но в глазах промелькнула быстрая, холодная оценка. Она взвесила угрозу. Прокурорский следователь, даже тихий, – это не капитан милиции, которого можно задержать в приемной. Это неприятность. Возможно, шум. А шума здесь не любили.

– Подождите, – сказала она и скрылась за тяжелой дверью.

Муравьёв остался один в пустом, богатом коридоре. На стенах висели портреты предыдущих ректоров, мужчины с серьезными лицами и орденами на лацканах. С потолка свисала люстра из хрусталя, но светились лишь несколько лампочек, давая приглушенный, торжественный свет. Было тихо. Так тихо, что слышалось гудение проводов где-то в стенах. Эта тишина была дорогой, выстраданной. Её берегли.

Дверь открылась.

– Виктор Семёнович может вас принять. Пять минут.

Кабинет поражал. Это был не просто рабочий кабинет, а зал для аудиенций. Высокие потолки, дубовый паркет, покрытый огромным темно-красным ковром с причудливым восточным узором. У стены – массивный письменный стол, заваленный бумагами, но аккуратно. Книжные шкафы с стеклянными дверцами, за которыми виднелись ряды переплетов в едином, бордовом цвете. И портреты: Ленин, Брежнев, и между ними – большой, в золоченой раме, портрет самого Виктора Семёновича в молодости, в военной форме.

Сам ректор поднялся из-за стола. Он был высок, широк в плечах, хотя годы уже согнули его спину и отяжелили живот. Лицо – монументальное, с крупными, выразительными чертами, тяжелым подбородком и густыми седыми бровями. На нем был темно-синий костюм, безукоризненно сидевший, и галстук с маленьким узором. Он не улыбался, но и не хмурился. Его выражение было олицетворением спокойной, неоспоримой власти.

– Майор Муравьёв, – произнес он. Голос был низким, бархатным, отшлифованным тысячами выступлений и распоряжений. – Прошу. Чем могу служить закону?

Это была идеальная фраза. Она ставила его на сторону закона, но тонко давала понять, что закон здесь – он и есть, в известной степени. Муравьёв сел в предложенное кресло из темной кожи. Оно оказалось глубоким, неудобным для того, чтобы быстро встать.

– Расследую смерть студентки вашего института, Ольги Беловой. У меня есть основания полагать, что это убийство.

– Убийство? – Громов медленно опустился в свое кресло, сложил руки на столе. Его пальцы были крупными, узловатыми, с синими прожилками. Руки рабочего или солдата. – Это очень серьезное заявление, майор. У милиции иная информация.

– У меня иная. И доказательства. – Муравьёв не стал вдаваться в детали. – Студентка имела какие-то особые обстоятельства? Почему вы лично визировали её справку на общежитие?

Вопрос, заданный прямо, без предисловий, был его излюбленным приемом. Он редко срабатывал с опытными людьми, но позволял оценить реакцию. Громов не моргнул.

– Я визирую многие документы, майор. Это моя работа. Если память не изменяет, у девушки были сложности с жильем в городе. Мы идем навстречу.

– В деле указана старшая сестра, Татьяна, проживающая в Ленинске. Не могла ли она помочь?

На лице Громова мелькнула тень. Не беспокойства, а скорее усталого раздражения, как у человека, которого отвлекают от важного дела мелочью.

– Не в курсе. Кадровые вопросы решает заведующий общежитием. Я лишь ставлю подпись. – Он посмотрел на часы, массивные, с золотым браслетом. – Майор, поверьте, я глубоко скорблю о смерти нашей студентки. Институт окажет семье всяческую помощь. Но раздувать из этой трагедии уголовное дело… Институт – сложный организм. Здесь тысячи молодых людей. Слухи, паника… Это может нанести ущерб учебному процессу, репутации. Уверен, компетентные органы быстро разберутся в этом печальном инциденте.

«Компетентные органы»… Муравьёв услышал в этой фразе знакомый, глухой звон. Призыв к солидарности ведомств. Мол, мы свои, государственные люди, не стоит раскачивать лодку.

– Для разбирательства мне необходим доступ к архиву института. К документам, возможно, связанным с этим делом.

Теперь реакция была четче. Глаза Громова, голубые и острые под седыми бровями, сузились.

– Архив? Какое отношение архив имеет к смерти студентки?

– Пока не знаю. Именно чтобы узнать – мне нужен доступ.

– Это невозможно, – сказал Громов мягко, но так, словно объявлял непреложный закон природы. – Архив – не библиотека. Там хранятся документы с грифами, личные дела сотрудников, партийные материалы. Доступ строго регламентирован. Только по письменному разрешению ректората и с обязательным присутствием заведующего архивом. И только для исследовательских целей, связанных с работой института.

– Следствие – это и есть моя работа.

– Ваша работа – раскрыть преступление. А не копаться в исторических документах, – голос Громова оставался ровным, но в нем появилась сталь. – Поверьте, майор, там вы ничего не найдете. Лишь старую пыль и бумаги, которые давно потеряли актуальность. Не тратьте время. Лучше сосредоточьтесь на версиях, которые могут дать результат. На бытовых, на криминальных. Инск – город небезопасный, особенно в районе вокзала. Может, девушка там что-то увидела…

Муравьёв слушал. Он слышал не слова, а музыку за ними. Мелодию умолчания. Она была ему знакома. Так звучал голос системы, когда она закрывала люк над неприятной правдой. Не грубо, не с угрозами, а с отеческой, уставшей убежденностью, что так будет лучше для всех.

– Мне все равно нужен доступ, – повторил он, вставая. Кресло с глухим шуршанием отпустило его. – Я оформлю официальный запрос. Через прокурора.

Громов тоже поднялся. Он был на голову выше Муравьёва, и теперь его фигура казалась еще массивнее, заполняла собой пространство кабинета.

– Оформляйте, майор, – сказал он. И в его голосе вдруг прозвучала почти незаметная, ледяная нотка. – Но учтите, процедура согласования таких запросов может занять время. Неделю. Две. А дело, как вы говорите, не терпит отлагательств. Жаль.

Это был вежливый, но абсолютно четкий ультиматум. Мы можем играть по твоим правилам, но мы затянем это до бесконечности. И ты останешься ни с чем. Муравьёв кивнул, как будто принимая к сведению.

– Спасибо за уделенное время, Виктор Семёнович.

– Всегда к услугам закона, – снова произнес Громов, и фраза прозвучала как прощальный, изысканный сарказм.

Муравьёв вышел. В коридоре снова стояла дорогая тишина. Но теперь она давила на виски. Он спустился по лестнице, мимо гипсовых бюстов, которые в сумерках казались призраками. Ему нужно было в архив. Не завтра, не послезавтра, а сейчас. Пока нить, данная Лиодором, не остыла.

Архив института, как он выяснил из плана здания в вестибюле, располагался в цокольном этаже, под актовым залом. Спуск туда вел через отдельную, неприметную дверь в конце коридора первого этажа, рядом с гардеробом. Дверь была обитая черным дерматином, с маленькой табличкой «Архив. Вход по пропускам». Она была приоткрыта.

Муравьёв толкнул ее. За ней оказалась узкая, крутая лестница, освещенная одной лампочкой без плафона. Воздух стал другим: холодным, сухим и густым от запаха, который он уже начал узнавать – старой бумаги, пыли, плесени и чего-то химического, похожего на нафталин. Он спустился.

Внизу был небольшой предбанник: голые бетонные стены, вешалка с одним-единственным потертым пальто, стол, на котором стояла телефонная трубка с диском и лежала толстая, зачитанная до дыр книга учета. И еще одна дверь – тяжелая, металлическая, с глазком и массивной ручкой. Она была закрыта.