Сергей Вяземский – Дело архивной тишины (страница 1)
Сергей Вяземский
Дело архивной тишины
Вычеркнутое имя
Тишина в закрытом фонде была иного качества. Она не была живой, как в читальном зале, где ее бередили шепотом, шуршанием страниц, сдержанным кашлем. Эта тишина была законсервированной, густой, как желе. Ее нарушал только мерный, неумолимый щелчок счетчика в руках дежурного библиотекаря, да редкие, приглушенные шаги в соседних залах, доносившиеся сквозь двухметровые стеллажи, забитые книгами в одинаковых серых переплетах.
Ольга Белова нарушила эту тишину окончательно. Но теперь она сама стала ее частью.
Майор Игорь Муравьёв стоял на пороге и дышал медленно, втягивая воздух не легкими, а всей кожей. Так он всегда делал на месте. Первое впечатление – оно осязаемое, незримое, оно приходило через запахи, через давление пространства, через отзвук шагов. Здесь пахло старым. Не просто старостью, а целенаправленным, системным старением: сладковатой пылью разлагающейся бумаги, клеем, потерявшим эластичность, древесиной полок, пропитанной decades человеческого безразличия. И под всем этим – едва уловимый, холодный и металлический шлейф. Не крови. Еще нет. Хлороформа. Или чего-то очень похожего.
Помещение освещалось двумя матовыми плафонами под высоким потолком. Свет падал неравномерно, оставляя глубокие, черные колодцы между стеллажами. В одном из таких колодцев, в проходе между рядами «Справочные издания 1930-1945» и «Сборники партийных съездов», лежала она. Студентка. Ольга.
Муравьев двинулся вперед, его ботинки на резиновой подошве беззвучно ступали по линолеуму, покрытому тонким, войлочным слоем пыли. Местные оперативники, двое в шинелях, уже закончили предварительный осмотр. Они смотрели на него с тем выражением профессиональной усталости, которое граничило с раздражением. Еще бы, прокурорский надзор. Особенно этот, Муравьёв, с его репутацией кропотливого зануды.
– Майор Муравьёв, облпрокуратура, – отрекомендовался он тихо, не протягивая руки. Его голос прозвучал приглушенно, будто его поглотила бумажная масса вокруг.
– Капитан Семёнов, горотдел, – буркнул старший, мужчина с лицом, покрытым сеткой лопнувших капилляров. – Дело ясное. Девушка, видимо, задержалась здесь допоздна, стало плохо с сердцем, упала. Или наглоталась чего от нервов. Учёба.
Муравьёв не ответил. Он присел на корточки, не касаясь пола рукой. Девочка лежала на боку, в почти скорченной позе, будто уснула. Лицо было обращено к стеллажу, видна только щека, прядь темных волос. Одета скромно: синее платье из дешевого трикотажа, потертое на локтях коричневое пальто, аккуратно завязанный платок на шее. Руки были в шерстяных перчатках, тоже не новых. Ничего не валялось вокруг. Сумка – старая, кожзаменитель – лежала рядом, пряжкой вниз. Казалось, она просто присела отдохнуть и не поднялась.
– Сердце? – спросил Муравьёв, не отрывая взгляда от перчаток. На левой, на указательном пальце, была дырочка. Заштопана грубовато, темной ниткой.
– Врач констатировал. Окончательно скажут в морге. Следов насилия нет. Ни борьбы, ни нарушений. Дверь была заперта изнутри, ключ у нее в сумке.
– Как обнаружили?
– Уборщица утром. Пришла мыть полы, увидела. Дверь пришлось вышибать.
Муравьёв кивнул. Все логично. Слишком логично. Он наклонился чуть ближе, всматриваясь в пространство между телом и нижней полкой стеллажа. Там, в серой пыли, лежали два предмета. Не случайно упавшие. Они были расположены аккуратно, параллельно друг другу.
Первый – обычная библиотечная карточка из дублетного каталога. Пожелтевший прямоугольник картона. На ней было от руки выведено черными чернилами: «Белова Ольга Петровна, филологический факультет, группа 301. Чит. билет № 45782». И эта надпись была перечеркнута. Не одной жирной, нервной линией, а тщательно, методично. Кто-то взял перо с тонким пером и, не отрывая руки, провел несколько идеально параллельных линий поверх имени и фамилии, так что чернила легли густо, почти съели бумагу. Штриховка. Как в чертежке. Или как гриф «Секретно» на обложке дела.
Второй предмет – закладка. Из плотной, добротной бумаги, с позолотой по верхнему срезу, какими пользовались раньше в солидных изданиях. На ней была отпечатана дата: «17 октября 1971 г.». Ровно десять лет назад.
Муравьёв не тронул их. Он выпрямился, почувствовав, как в спине заныла знакомая, тупая боль – следствие долгих часов за следовательским столом.
– Это что? – спросил он капитана Семёнова, кивнув в сторону карточки.
Тот пожал плечами.
– Мусор. Выпало из какой-нибудь книги. Здесь этого добра…
– А закладка? С датой?
– Может, она сама ею пользовалась. Старая.
– Она родилась в шестьдесят третьем, – тихо сказал Муравьёв, как бы про себя. – В семьдесят первом ей было восемь лет. Зачем студентке филфака закладка с датой десятилетней давности?
Вопрос повис в воздухе. Семёнов покраснел, но не от стыда, а от досады.
– Майор, не усложняйте. Девочка умерла. Скоропостижно. Трагедия. Зачем искать черную кошку в тёмной комнате, да ещё и в таком… – он мотнул головой, оглядывая мрачные стеллажи, – архиве?
Слово «архив» он произнес с непередаваемым оттенком брезгливости. Муравьёв посмотрел на него. Смотрел долго, своим серым, водянистым взглядом, который казался абсолютно пустым, но на самом деле фиксировал всё: и струпья на краях ноздрей капитана, и непропечатанную звездочку на его петлице, и едва уловимый запах дешевого портвейна, пробивавшийся сквозь одеколон «Шипр».
– Вы правы, капитан, – наконец сказал Муравьёв, и его голос был мягким, почти апатичным. – Вероятно, так оно и есть. Но протокол есть протокол. Я осмотрюсь. Вы не против?
Это была не просьба, а констатация. Семёнов буркнул что-то невнятное и отошел к окну, доставая портсигар. Его подчиненный, молодой лейтенант, смотрел на Муравьёва с любопытством.
Муравьёв отвернулся. Он снова опустил взгляд на тело. Не на лицо, а на позу. Она была слишком… собранной. При падении в обморок, от сердечного приступа, человек редко так аккуратно подгибает ноги, не раскидывает руки. И перчатки. Почему в помещении, даже холодном, она не сняла перчатки? Он осторожно, через платок, взял её запястье. Рука была уже окоченевшей, твердой. Он приподнял край перчатки. Кожа на запястье была чистой, без следов. Но чуть выше, под рукавом платья, он увидел край чего-то темного. Аккуратно отогнул ткань.
На внутренней стороне предплечья, чуть ниже локтя, был оттиск. Четкий, как на документе. Круглый штамп, синие чернила. Текст читался легко: «ХРАНИТЬ ВЕЧНО». И номер: «Дело № 17-К».
Муравьёв отпустил рукав. Кровь не ударила в голову, не застучала в висках. Наоборот. Внутри него всё замерло, стало тяжелым и холодным, как речной камень на дне. Он знал этот штамп. Видел его тысячи раз. На обложках дел с грифом «Совершенно секретно», на папках с материалами, которые не имели срока давности. Это был знак системы. Знак вечности, выданной на казенной, дешевой бумаге.
Он поднял глаза и встретился взглядом с лейтенантом. Тот увидел что-то в его лице и замер.
– Капитан, – сказал Муравьёв, и его голос прозвучал так же тихо, но теперь в нем была стальная нить. – Это не несчастный случай. Это убийство. И убийца оставил автограф.
Дальше всё пошло по иному сценарию. Суета, уже иная – не ритуальная, а нервная. Вызов дополнительной группы, фотограф, криминалисты. Муравьёв стоял в стороне, наблюдая, как яркие вспышки ламп-вспышек выхватывают из полумрака детали: дырочку на перчатке, складку на платье, пыль на башмаках. Он сам не трогал больше ничего. Он смотрел.
Его привела сюда не просто служебная необходимость. Дежурный прокурор, увидев в рапорте «смерть студентки в библиотеке пединститута», вздохнул и позвал его: «Муравьёв, это тебе. Ты с бумажками любишь возиться». Да, он любил. Вернее, он не мог иначе. Бумага для него была не носителем информации, а существом со своей волей, своей памятью и своей ложью. Он умел читать не только текст, но и поля, и кляксы, и загибы углов, и почерк, дрожащий от страха или уверенный от безнаказанности. Это было его единственное призвание в жизни, которая давно рассыпалась на аккуратные, но бессмысленные строчки протоколов.
Когда тело увезли и оперативники занялись поисками свидетелей (которых, как он уже понимал, не было), Муравьёв остался в закрытом фонде один. Тишина снова сомкнулась, но теперь она была иной – настороженной, заряженной недавним открытием. Он подошел к стеллажу, возле которого лежала Ольга. Полки были забиты подшивками журналов «Коммунист», «Партийная жизнь», сборниками решений пленумов. Книги стояли ровно, корешки образовывали ровную стену. Но на одной полке, на уровне его глаз, был сбой. Между толстыми томами 1968 и 1969 года зиял небольшой промежуток. Как раз такой, чтобы изъять одну книгу.
Муравьёв прикоснулся к корешкам соседних томов. Пыль на них лежала ровным, не потревоженным слоем. А на полке, в том самом промежутке, пыли не было. Была чистая полоса, чуть темнее от влажной уборки, проведенной Бог знает когда. Книгу вынули недавно. Очень недавно.
Он обернулся, окинул взглядом помещение. Его взгляд упал на маленький столик в углу, заваленный пачками каталожных карточек, которые предстояло переписать. На столе стояла настольная лампа под зеленым стеклянным колпаком, лежало несколько карандашей, точилка. И лежала книга. Толстая, в темно-синем переплете с тисненым золотом гербом СССР и надписью: «XIX съезд КПСС. Стенографический отчет. 1971 год».