Сергей (Вождь) – Тени под сводами (страница 2)

Борек остановился, положил руку на жернов и посмотрел на монаха внимательно, без суеты.

— Рассказывай.

Адальберт выложил на стол воск и резец.

— Этим срезали строчку на манускрипте. А сегодня брат Лука пропал. И никто его не помнит.

Мельник взял резец, повертел в пальцах, потом поднёс к свету.

— Это не монастырский инструмент. У нас такие не используют. Слишком тонкий. Для тонкой работы.

— Для того, чтобы стирать имена.

Борек нахмурился, и в его взгляде не было страха — только холодная сосредоточенность человека, который привык разбираться с бедой, а не прятаться от неё.

— Значит, кто-то делает это намеренно. И делает так, чтобы никто не понял.

— Да. И я думаю, что Казимир знает больше, чем говорит.

Мельник кивнул, будто это не было для него новостью.

— Казимир ходит по монастырю, как хозяин. И если что-то исчезает, он всегда оказывается рядом.

— Мне нужны следы. Не слова. А то, что можно потрогать.

Борек посмотрел на воск, потом на Адальберта.

— Тогда идём туда, где следы не заметают. К старой прачечной. Там всегда сыро, и на полу остаются отпечатки даже от сухой обуви. Если кто-то ходил из кладовой к скрипторию ночью, там будет след.

Адальберт почувствовал, как внутри разгорается не страх, а решимость.

— Веди.

Они вышли из мельницы, стараясь держаться в тени, и пошли вдоль стены, мимо сараев, туда, где сырость оседала на камнях тяжёлыми каплями. Борек шёл впереди, уверенно, как человек, который знает каждый камень под ногами.

У прачечной он остановился и присел на корточки, разглядывая мокрый пол.

— Смотри, — тихо сказал он, указывая на едва заметный след: не просто отпечаток сапога, а чёткий контур, где подошва была стёрта с внутренней стороны.

— Такой след оставляет тот, кто много ходит по лестницам, — объяснил Борек. — Тяжесть тела смещается внутрь.

Адальберт наклонился и вдруг узнал этот след. Точно такой же отпечаток он видел на полу в скриптории — рядом со своим столом.

— Это Казимир, — прошептал он. — Я видел его сапоги. У них такая же стёртая подошва.

Борек выпрямился и посмотрел на него твёрдо.

— Теперь у тебя не догадка. У тебя улика.

Адальберт кивнул, сжимая в кулаке воск.

— И я знаю, что делать дальше. Нужно найти, где хранят эти резцы. И понять, зачем им стирать имена. Потому что если мы не остановим это сейчас, завтра забудут меня. А послезавтра — тебя.

Глава 3. Холод под половицей

Ночь опустилась на монастырь тяжелой ношей. Казалось, камни сами стали тяжелее, будто впитали в себя страх, который копился в стенах весь день. Адальберт не мог уснуть. Он лежал на жёсткой лавке, прислушиваясь к скрипу балок и к тому, как ветер пробирается в щели, и понимал: тишина больше не была безмятежной. Она стала настораживающей.

Он думал о следе у прачечной — о стёртой подошве, которая так точно совпадала с сапогами Казимира. Думал о резце, спрятанном в складках рясы. И о Луке, которого будто вычеркнули из памяти всех, кроме него и Томаша.

«Если мы не остановим это сейчас, завтра забудут меня». Слова, сказанные Бореку, теперь звучали в голове как приговор.

Адальберт поднялся, накинул рясу и тихо вышел в коридор. Он не собирался искать новых улик. Просто хотел пройтись по тем местам, где ещё недавно ходил Лука: у колодца, у западной лестницы, у двери в трапезную. Хотел почувствовать, где оборвалась его жизнь.

Коридор был пуст. Факелы на стенах горели тускло, их пламя едва шевелилось, будто не хватало воздуха. Адальберт остановился у ниши, где обычно стоял Лука, когда ждал, пока освободится стол в скриптории. Теперь здесь было пусто. И не просто пусто — это место будто стало «невидимым». Адальберт провёл рукой по камню, и пальцы наткнулись на крошечную зарубку — словно кто-то пытался соскоблить даже саму память о том, что здесь кто-то стоял.

Холод пробрался под рясу, осел на коже липким потом. Адальберт сжал кулаки и пошёл дальше.

У западной лестницы он замер. Здесь Томаш видел, как Лука свернул в тот последний раз. Лестница вела вниз, к старым кладовым и к подземным переходам, которыми пользовались только в случае пожара. Ступени здесь были покрыты слоем пыли, но на одной из них, прямо у поворота, Адальберт заметил тёмное пятно.

Он присел, поднёс факел ближе. Пятно было похоже на засохшую кровь. Тонкая струйка, которая стекла по камню и застыла, превратившись в тёмно-бурую корку.

Сердце Адальберта пропустило удар. Он коснулся пятна кончиком пальца — оно было твёрдым, ломким, как высохший воск. И пахло не железом, а сыростью и плесенью, будто кровь пролежала здесь не один день.

— Не трогай.

Голос прозвучал так тихо, что Адальберт сначала подумал, будто это ветер. Но когда он резко обернулся, в тени арки стоял Томаш. Мальчик прижимался к стене, его глаза были огромными, а лицо — белым, как мел.

— Ты не должен здесь быть, — прошептал Адальберт, хотя сам стоял там же.

— Я искал тебя, — дрожащим голосом ответил Томаш. — Борек сказал, что ты ушёл. Я боялся, что… что с тобой случится то же, что и с Лукой.

Адальберт хотел сказать, что всё в порядке, но не смог. Вместо этого он кивнул на пятно.

— Видишь? Это не забытье. Это кровь. Кто-то сделал ему больно.

Томаш сглотнул, не сводя глаз с пятна.

— Значит, он не просто исчез. Его… убрали.

Слово прозвучало грубо, почти неприлично в стенах монастыря, но оно было честным. И от этого становилось ещё страшнее.

— Да, — тихо сказал Адальберт. — И теперь это не просто пропавшая строчка. Это убийство.

Они стояли, глядя на тёмную корку на камне, и тишина вокруг них становилась всё гуще, будто сама пыталась заглушить этот факт.

— Что будем делать? — прошептал Томаш.

— Сначала найдём Борека. Он знает эти переходы. Если Лука спустился сюда, там могут быть другие следы.

Они двинулись вниз по лестнице. С каждым шагом воздух становился тяжелее, пах сыростью, гнилым деревом и чем-то ещё — металлическим, резким. Ступени скрипели под ногами, и каждый скрип отдавался в груди, как удар.

Внизу коридор разветвлялся. Одна ветка вела к старым винным погребам, другая — к заброшенным кладовым, где когда-то хранили зерно. Борек говорил, что эти кладовые давно не используют: пол там просел, а стены покрылись плесенью, которая разъедала даже камень.

Адальберт поднял факел выше. В свете пламени на полу виднелись ещё несколько тёмных пятен. Они шли цепочкой, как капли из прохудившегося ведра, и вели в сторону заброшенных кладовых.

Дверь в кладовую была приоткрыта. Петли скрипели, когда Адальберт толкнул её, и звук этот прозвучал в тишине, как крик.

Внутри было темно и холодно. Факел выхватил из мрака полки, покрытые толстым слоем пыли, и груду старых мешков в углу. А потом — ногу.

Она торчала из-за мешков, обутая в простой кожаный сапог. Тот самый, который Адальберт видел на Луке вчера утром.

Томаш тихо всхлипнул и отступил назад, прикрывая рот рукой. Адальберт сделал шаг вперёд, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Лука лежал на боку, подтянув колени к груди, будто пытался согреться. Его лицо было бледным, почти серым, а глаза — полуоткрытыми, как будто он до последнего пытался разглядеть, кто стоит перед ним. На шее виднелся тонкий, ровный порез — не глубокий, но достаточный, чтобы кровь медленно вытекала, оставляя те самые капли на ступенях.

Рядом с телом, на пыльном полу, лежал маленький обрывок пергамента. Адальберт наклонился, стараясь не смотреть на лицо Луки, и поднял его. На обрывке была выведена одна строчка — неровно, будто в спешке: «Они знают, что я видел…». Дальше текст обрывался, как и жизнь Луки.

Адальберт сжал пергамент в кулаке, чувствуя, как бумага врезается в кожу.

— Он пытался оставить нам сообщение, — прошептал он.

— Кому «нам»? — тихо спросил Томаш, всё ещё стоя в дверях.

— Себе. Нам. Всем, кто будет искать. Он знал, что его найдут. И хотел, чтобы мы поняли: это не случайность.

Из темноты коридора донёсся тихий звук — осторожный, размеренный шаг. Кто-то шёл сюда. Медленно, будто знал, что спешить некуда.

Адальберт резко погасил факел, и тьма накрыла их, как мокрое одеяло.