Сергей Войтиков – За кулисами Брестского мира (страница 12)

А. В. Антонов-Овсеенко справедливо заметил, что ПВРК действовал без оглядки на бюрократические формальности: «Это находило свое подтверждение в той свободе, с которой члены ВРК подписывались и за председателя, и за секретаря комитета. На документах, опубликованных в сборнике “Петроградский ВРК”, за время с 21 по 25 октября в качестве председателя и за него ставили подписи кроме Лазимира Антонов-Овсеенко, Мехоношин, Подвойский, Пупырев, Садовский, Свердлов, Сухарьков, еще больше членов ВРК подписывались за секретаря. Для стиля работы комитета характерно, что председатель не осуществлял руководство единолично, а секретарь не был ни заместителем, ни помощником председателя в современном понимании этих терминов»²⁷⁸.

Попробуем исследовать вопрос о руководящем ядре ПВРК более детально. Для этого подсчитаем по сборнику документов о ПВРК, кто подписывал документы этого органа в качестве «председателя» и «за председателя» до захвата власти большевиками – 20–24 октября 1917 г. В условиях, когда большинство документов ПВРК не содержит подписи, «генеральные обобщения» невозможны, однако подсчеты все же позволяют делать выводы о реальном руководстве ПВРК.

С 20 по 24 октября включительно председатель П. Е. Лазимир подписал 13 документов ПВРК, Н. И. Подвойский поставил свой автограф в качестве «председателя» на 5 документах и «за председателя» – на 10 (всего за это время Николай Ильич подписал 15 документов ПВРК). Как видим, несмотря на то обстоятельство, что формальным председателем Бюро ПВРК избрали левого эсера П. Е. Лазимира, старый большевик Н. И. Подвойский работал в комитете чуть более интенсивно. Расписался «за председателя» на трех документах ПВРК левый эсер Г. Д. Сухарьков и один раз – анархист В. С. Шатов²⁷⁹.

Джон Рид в легендарном произведении «Десять дней, которые потрясли мир» рассказал о происходящем 23 октября в Смольном: «В 10-й комнате, на верхнем этаже, шло беспрерывное заседание Военно-революционного комитета. Председательствовал светловолосый юноша лет восемнадцати (Павел Евгеньевич выглядел до неприличия молодо. – С.В.), по фамилии Лазимир. Проходя мимо меня, он остановился и несколько робко пожал мне руку.

– Петропавловская крепость уже перешла на нашу сторону! – с радостной улыбкой сказал он. – Мы только что получили вести от полка, посланного правительством в Петроград на усмирение. Солдаты стали подозревать, что тут не все чисто, остановили поезд в Гатчине и послали к нам делегатов. “В чем дело? – спросили они нас. – Что вы нам скажете? Мы уже вынесли резолюцию «Вся власть Советам»”. Военно-революционный комитет ответил им: “Братья, приветствуем вас от имени революции! Стойте на месте и ждите приказа”. “Все наши телефонные провода, – сообщил он, – перерезаны. Однако военные телефонисты наладили полевой телефон для сообщения с заводами и казармами…»²⁸⁰. Из приведенного фрагмента книги Джона Рида следует, что Павел Евгеньевич действительно председательствовал в эти дни в Петроградском ВРК.

Американский журналист в своей книге не рассказал о том, как на указанное заседание Военно-революционного комитета в Смольном, если верить мемуарным свидетельствам, заявились с требованием отказа от политики захвата власти меньшевик Б. О. Богданов и представитель правого крыла ПСР А. Р. Гоц²⁸¹. Собственно, представители «соглашателей» могли бы не терять своего драгоценного времени.

23 октября В. И. Ватенин сделал доклад «О Военно-революционном комитете» на заседании Фракции эсеров Петроградского Совета. После дополнений к докладу, сделанных «правым» эсером В. Н. Капланом, часть собравшихся высказалась за отзыв эсеров из Военно-революционного комитета, находя деятельность комитета «…вредной делу революции»²⁸², а часть признала целесообразным «…остаться в комитете и работать [в нем] до тех пор, пока возможна хоть какая-нибудь в нем положительная работа (курсив наш. – С.В.)»²⁸³. Судя по всему, речь шла о том, что эсеры не считали возможным участвовать в вооруженном восстании, однако считали деятельность в Военно-революционном комитете необходимой – для сдерживания диктаторских замашек Керенского и поползновений штаба Петроградского военного округа разделаться с ненадежными частями путем их высылки на фронт. «За» отозвание эсеров из Военно-революционного комитета проголосовало 39 человек, «против» – 7, воздержалось четверо²⁸⁴. Фракция также приняла решение о составлении «наказа»²⁸⁵ эсерам, которые оставались членами Военно-революционного комитета, причем участие в разработке документа, который не мог не стать пустой тратой бумаги, поручалось комиссии из четырех человек²⁸⁶. Создается впечатление, что Фракция эсеров Петросовета утратила чувство реальности: требовалось принять решение или об отозвании эсеров из Военно-революционного комитета, т. е. о поддержке соглашательского курса ЦК ПСР, или об оставлении эсеров в комитете безо всяких «наказов» (заведомо невыполнимых), т. е. о поддержке курса Ленина со товарищи на вооруженное восстание, который был очевиден для всех задолго до «откровений» Каменева с Зиновьевым.

В тот же день с докладом о Военно-революционном комитете выступил на пленарном заседании Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов В. А. Антонов-Овсеенко. Доклад вызвал бурную дискуссию. Выступивший от имени меньшевиков-интернационалистов И. С. Астров предостерег пролетариат и гарнизон столицы от «политической авантюры», в которую превратилась «деятельность Военно-революционного комитета»²⁸⁷. Л. Д. Троцкий во время выступления И. С. Астрова картинно попытался сложить с себя обязанности председателя Петросовета, однако сделать это ему не позволило большинство собравшихся, твердо взявшее курс на взятие всей власти «Советами». Попытка фракции объединенных интернационалистов – группы «Новая жизнь» – понизить градус напряженности заявлением о том, что группа не поддерживает лозунг «Вся власть Советам!», однако «у Петроградского гарнизона и пролетариата существует право организовываться, и никто этого права отнять у них не может»²⁸⁸, заставила Л. Д. Троцкого расставить все точки над i: «…создание Военно-революционного комитета было политическим шагом к захвату власти и передачи ее в руки Советов»²⁸⁹. Тут, как водится, меньшевик М. И. Бройдо не преминул заклеймить деятельность Военно-революционного комитета «…как явно дезорганизаторскую, ведущую к огромному расколу в рядах самой демократии»²⁹⁰. И во всей красе явила себя фракция эсеров, представитель которой – уже упомянутый нами В. Н. Каплан, словно бы и не слышавший признания Л. Д. Троцкого, назвал вопрос о Военно-революционном комитете «слишком сложным» и заявил, что если комитет в «своей деятельности будет следовать по ложному пути, то это может привести к гибели русскую революцию»²⁹¹. В строгом соответствии с совершенно «резиновой» резолюцией своей фракции Каплан завершил свое эпохальное выступление заверением в том, что «…фракция с.-р. будет принимать участие в работах, пока не увидит, что деятельность Революционного комитета будет грозить целости рядов самой демократии»²⁹².

Как водится, заслушав доклад «о первых шагах Военно-революционного комитета»²⁹³, Петросовет подтвердил «…принятые для дела охраны завоеваний революции меры» и выразил надежду «на его дальнейшую энергичную деятельность»²⁹⁴. Совет констатировал, что «благодаря работе Военно-революционного комитета связь Петроградского Совета с революционным гарнизоном упрочилась»²⁹⁵, и выразил уверенность в том, что «дальнейшей работой в этом же направлении будет обеспечена возможность свободной и беспрепятственной работы открывающегося Всероссийского съезда Советов»²⁹⁶. Петросовет поручил «своему Революционному комитету немедленно принять меры к охране безопасности граждан в Петрограде и решительными мерами прекратить все попытки погромных движений, грабежей и т. д.»²⁹⁷. И главное – Петросовет вменил «своим членам, располагающим необходимым временем»²⁹⁸ (т. е. на практике – всем желающим), «предоставить себя в распоряжение Военно-революционного комитета для участия в его работе»²⁹⁹. Прекрасным дополнением к данному решению стало признание «неотложной задачей момента» организации «Петроградской рабочей гвардии», политическое руководство которой Петросовет оставлял за собой³⁰⁰.

Л. Д. Троцкий писал в «Моей жизни» о событиях последней предреволюционной недели, и в частности 24 октября: «На третьем этаже Смольного, в небольшой угловой комнате непрерывно заседал Комитет. Там сосредоточивались все сведения о передвижении войск, о настроении солдат и рабочих, об агитации в казармах, о замыслах погромщиков, о происках буржуазных политиков и иностранных посольств, о жизни Зимнего дворца, о совещаниях прежних советских партий. Осведомители являлись со всех сторон. Приходили рабочие, солдаты, офицеры, дворники, социалистические юнкера, прислуга, жены мелких чиновников. Многие приносили чистейший вздор, некоторые давали серьезные и ценные указания. В течение последней недели я уже почти не покидал Смольного, ночевал, не раздеваясь, на кожаном диване, спал урывками, пробуждаемый курьерами, разведчиками, самокатчиками, телеграфистами и непрерывными телефонными звонками. Надвигалась решительная минута. Было ясно, что назад возврата нет»³⁰¹.