Сергей Войтиков – Екатерина Фурцева. Женщина во власти (страница 86)
По свидетельству Ирины Казанцевой, в котором непозволительно усомниться, Надежда Казанцева очень поддерживала Екатерину Фурцеву в трудные дни:
— Сколько раз, наскоро соорудив какой-нибудь пирожок и прихватив бутылочку, мчалась она в особняк на Ильинке (в то время — на улице Куйбышева. —
Ирина Казанцева привела образец диалога с Надеждой Аполлинариевной того времени:
— Мама, где ты была вечером?
— Да Катя позвонила с работы, домой ехать не хочет, у меня душа изболелась за нее. Ох, плохо всё это кончится!
(Как в воду глядела.)
В спальне Надежды Аполлинариевны висела фотография Екатерины Алексеевны с ее автографом:
„Дорогая Надюша!
Хочу, чтобы ты знала,
уважаю, люблю тебя.
С глубокой преданностью,
Е. Фурцева, 10/XI 1968“[944].
По воспоминаниям Ирины Казанцевой, Екатерина Фурцева „была удивительно красивая женщина, изящная, с огромными, грустными, как у лани, глазами“[945]. Именно такие глаза смотрят на нас с фотографии шестьдесят восьмого года, подписанной Надежде Казанцевой.
В характере Екатерины Алексеевны и Надежды Аполлинариевны было много общего, в частности, обе они, будучи принципиальными людьми, неизменно поддерживали „всё по-настоящему талантливое и перспективное“[946]. Равно как и Надя Леже.
Надежда Петровна Ходасевич-Леже (Надя Леже) была женщиной большого таланта и большой души. После оккупации Германией Франции в 1940 году ее художественная школа была закрыта, Надежда Ходасевич могла уехать в США, однако предпочла остаться.
— Я спрашивал у Надежды Петровны, почему она не уехала, — вспоминал впоследствии Борис Крепак. — Но она не ответила что-то конкретное. А еще добавила, что в годы оккупации не писала картин, зато активничала под именем Жоржетты Пено в коммунистическом подполье. Этим идеям она стала сочувствовать еще до прихода немцев. Такие убеждения, кстати, помогли ей позже переписываться с матерью, жившей в СССР. А после войны, собрав работы Пикассо, Брака, Матисса, Надя провела большой аукцион. Деньги от продажи полутора сотен картин пошли в пользу советских военнопленных.
Позднее, приезжая на историческую родину, в Белорусскую ССР и РСФСР, Леже побывала и в Москве. По всей вероятности, с Фурцевой она подружилась в 1959 году. Знакомство оказалось и приятным, и выгодным всем трем сторонам: Леже, Фурцевой и СССР. По образному выражению специалистов, „культурный обмен“ между СССР и Францией в те годы был во многом делом рук Нади Леже»[947]. Во многом благодаря Надежде Петровне в столицу Советского Союза привезли выставку Пабло Пикассо, а потом и знаменитую «Джоконду» Леонардо да Винчи[948].
— …у меня нет ничего дороже моей родины Советской, — констатировала в письме от 1 мая 1971 года Надежда Петровна. — Не знаю, сколько мне осталось жить, но я хочу теперь всю мою жизнь, работу отдать моей великой советской стране, для которой мы все очень нужны, ведь нам так трудно строить нашу первую социалистическую страну, достижения у нас большие, но чем сильнее мы будем, тем больше мы докажем, что наши идеи партии коммунистической правильные и необходимые в нашей эпохе… Я делаю всё, чтобы помогать вам, но всего этого недостаточно[949].
Екатерина Алексеевна и Надежда Петровна были женщинами удивительной энергии. Правда, Леже, пережившая голодную Гражданскую войну в России и оккупацию во Франции, осталась большим оптимистом по жизни. Не будет большой наглостью предположить, что обе дамы буквально подзаряжались друг от друга.
Отчасти благодаря Наде Леже Екатерина Фурцева превратилась в одну из самых элегантных леди Советского Союза. Подруга задавала тон. По воспоминаниям многолетнего директора Музея изобразительных искусств имени Пушкина Ирины Антоновой, Надежда Петровна появлялась на выставках каждый день в новой норковой шубе. В ответ на удивленные и восхищенные взгляды коллег Надя по секрету сказала Ирине Александровне:
— Пусть люди, увидев мои шубы, подумают что мои картины отлично продаются, и это еще больше повысит их стоимость![950]
— Одевалась [Екатерина Алексеевна] с большим вкусом, — вспоминала Людмила Зыкина, — в этом ей помогала Надя Леже, с которой Екатерина Алексеевна много лет дружила[951].
Примечательно, что дружбу двух деятелей культуры вовсе не омрачал тот факт, что Леже неоднократно писала и, вероятно, говорила Фурцевой о том, что в искусстве, и в том числе в живописи, дела в Советском Союзе обстоят плохо.
— Я абсолютно не согласна с социалистическим реализмом в живописи, который теперь существует в СССР, ибо
Несколько примиряло Фурцеву с окружающей действительностью заявление Леже о том, что и в Париже художники стоят на месте, поскольку они «не знают, куда идти». Для московских абстракционистов, которых Леже старательно защищала перед Фурцевой (и в целом перед властью), синонимом «соцреализма» была «плохая натуралистическая живопись». При этом Леже подчеркивала тот факт, что абстракционисты из СССР не отрекались от нашего искусства, но преклонялись перед традиционным русским искусством, и прежде всего иконописью[953]. В условиях взятого в годы Великой Отечественной войны курса на русский патриотизм и отход от марксистско-ленинских догм это был весомый аргумент.
Надя Леже, как могла, наставляла подругу-министра:
— Мы должны бороться против всех столетий в живописи и одновременно изучать все художественные открытия прошлых эпох.
Художница сделала мозаичный портрет Екатерины Фурцевой для надгробия, однако он чем-то не понравился дочери Светлане, чем Надя была очень расстроена. Сейчас портрет украшает библиотеку имени Е. А. Фурцевой[954].
Екатерина Фурцева десять лет, до самой смерти, дружила с Людмилой Зыкиной. Великая русская певица рассказала, что они с Екатериной Алексеевной познакомились в начале шестидесятых на декаде искусств РСФСР в Казахстане (Фурцева прилетела туда во главе российской делегации). После «Ивушки», которую спела Людмила Георгиевна, Екатерина Алексеевна воскликнула:
— Так вот вы какая, Людмила Зыкина!
А когда Зыкина и Фурцева летели обратно, Екатерина Алексеевна поинтересовалась, как Людмила Георгиевна собиралась добираться из аэропорта домой, есть ли у нее машина.
Зыкина ответила:
— Есть!
И слукавила, не желая чем-либо утруждать министра[955].
Фурцева ввела Зыкину в круг своих близких подруг.
— Когда мы с ней познакомились, она дружила с народной артисткой СССР Надеждой Аполлинариевной Казанцевой — прекрасным музыкантом и умным, добрым человеком. Казанцева предложила мне учиться у нее вокалу, и я с радостью согласилась, — рассказывала впоследствии Людмила Георгиевна[956].
Зыкина до конца своих дней была очень благодарна Екатерине Алексеевне «за такое внимание ко мне, за дружбу, за людей, которых я через нее узнала. Она познакомила меня с удивительной женщиной Надей Леже…».
— Я очень стеснялась ее, особенное первое время, да и потом мы никогда не были в приятельских отношениях, как это представляется […] хулителям Фурцевой, — констатировала Зыкина. — Мы с ней были разного возраста, и она мне своего сокровенного не доверяла, я же с ней могла посоветоваться о чем-то, но никогда о чем-либо значительном не просила. Я всегда держала дистанцию во взаимоотношениях, поскольку она была для меня очень большим, государственного масштаба человеком[957].
Людмила Георгиевна рассказала, как в дирекции Москонцерта ей, уже широко известной певице, предложили написать заявление с просьбой об увеличении стандартной ставки 16 рублей за выступление. Директор Москонцерта направил докладную записку Василию Кухарскому, а замминистра доложил вопрос Екатерине Фурцевой. Та при встрече спросила Людмилу Георгиевну:
— Неужели вы, Люда, не могли ко мне обратиться?
— Не могла. С моей стороны такая просьба выглядела бы бестактной[958].
Иногда Зыкина встречалась в Фурцевой на фестивалях искусств, днях культуры, юбилейных и правительственных концертах. Об одном совместном пребывании в Кремле Людмила Георгиевна рассказывала впоследствии:
— Екатерина Алексеевна приглашала меня на приемы. Однажды был очень долгий официальный прием во Дворце съездов, и она предложила поехать пообедать в министерстве. Приехали, сели за стол, и тут неожиданно подошел ее заместитель Попов, поставил на стол бутылку коньяка, налил в ее рюмку. Нам надо было возвращаться на прием, где Екатерине Алексеевне предстояло выступать, поэтому я взяла и как бы шутя выпила коньяк из ее рюмки. Она все поняла: «Людочка, это вы правильно поступили»[959].
Дружба дружбой, но для обеих служба была службой.
В Кремле Людмила Георгиевна старалась петь песни героико-патриотические, о Родине, о России, хотя, по убеждению самой Зыкиной, ей более удавались лирические. Зыкина не считала возможным «вдаваться в лирику»[960] на официозах — до тех пор, пока Фурцева на одном из концертов в Кремлевском дворце съездов не спросила ее: