Сергей Воронин – Остров любви (страница 9)
— А и не знаю. Какой отдых без пищи; мяса нет, рыбы нет, соли нет. Одни лепешки. Ослабел еще больше.
Конечно, те таймени не в счет. По кусочку на нос, не еда.
Полдень, а кажется, утро, — только-только начинает светлеть небо. Все утро шел дождь. Думали совсем сегодня не ехать, но во втором часу перестал, а часом позже показалось и солнце. Озарило сопки, заставило серебриться воду, оживило деревья и скрылось. И опять все скучное, серое, истомленное. Истомлены и рабочие. Неохотно, вяло поднимают шесты, медленно движутся лодки… Тянем вброд. Опять пошел дождь, но мы настолько мокрые, что несколько лишних литров не омрачали нам настроение… Долго описывать каждый шаг. С большими трудностями достигли третьего завала. Четыре раза пытались пройти его, и четыре раза он заливал нашу лодку. Но наконец вовремя отведенная от бревен корма, приподнятый Перваковым сук, направленный точно по потоку воды нос лодки, и… завал позади.
Темнело. На правом берегу, за кривуном, взлетали от костров искры. Бивак.
Начали переправу через реку. Не видели в темноте ни быстрого течения, ни обрывистого берега. Лодку раскачивали волны то с одной, то с другой стороны. Заплескивали через борта. Выскочили к берегу, и тут течение развернуло ее, понесло вниз. Перваков и Баженов стали хвататься за сучья нависающих деревьев. Я тоже ухватился. Лодка остановилась. Мы ее держали. Вода с ревом кружилась под кормой и вдруг стала втягивать лодку.
— Тонем! — крикнул я и почему-то засмеялся.
Было очень темно. Вода казалась черной пропастью, наполненной бешеным ветром. Амгунь стонала, выла и заливала нас. Истерично взвизгнул Баженов, выругался Перваков. Лодка качнулась и сначала медленно, а затем быстро ушла под воду. Вещи всплыли, и я тут же ухватил какой-то мешок.
— То-нем! — закричал Баженов.
— То-нем! — закричал и я. И поймал у ног весло и ящик. Лодка лежала на дне, и, слава богу, глубина была нам по пояс. Выбрасывали вещи на берег Перваков с Баженовым. Я им подавал.
Нас услышали. И вскоре, как черная тень, мелькнула чья-то лодка. За ней вторая…
На перевернутой днищем лодке сидит Матрос — гребец Походилова.
— Не поеду!
— Если не поедешь, оставлю на берегу! — грозит Мозгалевский.
— Оставляй! — кричит ему в лицо Матрос.
— Не имеешь праву, нету такой закон! — наступая на Мозгалевского, кричит рабочий-татарин. — Не старое время. Что такой оставлять человеку тайга.
Теперь кричат все рабочие. Мозгалевский садится в свою лодку и отчаливает. Рабочие погудели и пошли вслед за ним. Последней двинулась лодка Походилова с Матросом.
Теперь окружают нас сопки. То густо поросшие лесом, то голые. Похожие на недостриженную голову: одна сторона безволосая, другая — взъерошенная. Во время обеда с противоположного берега налетели утки, сначала две, потом еще три. Они были так близко, что один из рабочих даже бросил в них камнем. Я побежал за ружьем, но, пока бегал, они, конечно, улетели. Тут же еще две появились. Одна секунда, и мушка жадно припала к цели, отвод немного вперед, выстрел, и, к всеобщему удивлению, утка, кувыркнувшись в воздухе, падает на отлете на землю. Собака проводника бросается, за ней бегут рабочие, что помоложе, бегу я, перезаряжая на ходу ружье. В кустах, наступив лапой на утку, стоит собака. Только вернулся к костру, как из-за леса вылетела еще одна. Выстрел. Перевернувшись два раза в воздухе, она стремительно падает в Амгунь. Взмахивает крыльями, но подняться не может, плывет на другой берег. Собака бросается за ней, но утка ныряет и всплывает далеко впереди. Собака возвращается обратно. Эти два выстрела принесли мне славу меткого охотника. Вечером на стоянке я подбил еще и рябчика.
Всю ночь шел дождь и только к утру перестал. Намокшая за день одежда не просохла, и теперь ее, холодную и мокрую, приходится натягивать на разомлевшее во сне тело. Смены нет. Две пары брюк сопрели и развалились окончательно. Вода и солнце сделали свое дело.
Пасмурно и холодно. Но холод сразу же исчезает в пути, а пасмурность еще больше сгущается. По Амгуни теперь потянулись длинные косы. На одном берегу обрыв, на другом — коса. Так и чередуются. Сопки тянутся беспрерывно по правому берегу. Опять авария. Лопнула веревка, на которой тащили лодку Иванова — кухаркиного мужа. Она наскочила на лодку Маши, сама отделалась благополучно, а Машина перевернулась. Из-за этого раньше времени встали на ночлег.
Вечер тихий, и оттого, что он тих, мошка особенно свирепа. Ее много еще и потому, что бивак вблизи кустарников. Ходим и беспрерывно отмахиваемся от гнуса, лезем к костру и плачем от едкого дыма. Никто не заметил, как к берегу пристал бат. Вышли двое — эвенк и Сараф. Они спустились из Темги, едут за радистом. Отряд К. В. находится в Темге. Бат — единственное мощное средство передвижения. Они ехали вверх со скоростью двадцать пять — тридцать километров в день, а мы на своих черепахах — еле семь-восемь.
Когда стемнело, приехали Неокесарийский, Маша и работяги. Лодка разбилась о завал. Чтобы спасти буровое оборудование, пришлось нырять. «Счастье наше, что дно чистое да вода светлая». Спасли все. «Забавно было, — рассказывает Тоха, — с обсадной трубой, тяжелая, сволочь. Я нырнул, ухватился за нее руками, а вода вертит вокруг нее мое тело, и никак не поднять. Вынырнул, набрал воздуха и опять туда, кое-как поставил на попа, ребята ухватились за верхний конец, выступивший из воды, и вытащили».
— Глубоко там было?
— Мне с ручками.
В это время подошел бригадир.
— Начальник, если не выдадите гречи нам, то ребята сказали, что они ее украдут. Если есть, так всем вместе есть, а если нет, так всяко может быть.
— Сколько у нас гречи? — спросил Мозгалевский.
— Пять килограммов, — ответил Соснин. — Дайте половину.
На Амгуни лето, а на берегу осень. Земля устлана желтыми листьями. Чуть тронешь березку, и с нее осыпается листва. Из темно-зеленой тайга становится светлой. Все чаще встречаются стаи уток, но они так далеко, что о выстреле остается только мечтать.
К Мозгалевскому подходят трое рабочих, заявляют о болезни: «Мы ослабли, не можем работать». Он их освобождает, и они уходят берегом к Темге. На бивак стали становиться раньше. Теперь в день проходим не больше пяти километров, хотя все чаще встречаются длинные косы, а по ним легко подыматься вверх.
Еще только начало вечера, а холодно. Поставили палатки, и я иду в лес. Хорошо в лесу. Забываешь обо всем. Я зашел далеко от стоянки и почувствовал себя совершенно одиноко. Я да тайга. Никого нет. Непроходимая чаща с вывороченными громадами стволов, наваленными друг на друга и переплетенными между собой лозами молодняка. Мне стало как-то не по себе, неприятно. Все чаще и чаще оглядывался я но сторонам. Каждый шорох, каждый треск заставлял меня вздрагивать. Я ускорил шаги, пытаясь выбраться куда-нибудь, где нет этой гнетущей тишины, и вдруг услыхал шум. Он приближался. Усиленно забилось сердце. По телу пробежал холодок. Шум сопровождался отчаянным треском. Вот он ближе ко мне, вот еще ближе… «Медведь!» — мелькнула мысль. Я сжал бесполезное ружье, заряженное бекасинником на рябчика. Треск раздался в нескольких шагах от меня, и я как сумасшедший бросился прочь. Падал. Вскакивал. Запинался и бежал, бежал. Остановился на высохшем русле протоки. Прислушался. Тишина… Сердце учащенно билось от сильного бега, но губы уже раздвигала улыбка. Странное состояние. Вскоре я вышел на Амгунь. Шел не торопясь и вдруг услышал отдаленный гул мотора. Он усиливался, и, подобно стреле, из-за верхушек деревьев вылетел самолет. Я не верил глазам, и вместе с тем неудержимая радость овладела мной.
— Самолет! — дико закричал я. — Самолет!
Бросился бежать, не сводя с него глаз. А он так же быстро, как появился, исчез за лесом. Я бежал, ничего не видя и не слыша. Только одно слово — «Самолет!» — заполняло меня, владело мной, и я, как дикарь, впервые видящий чудо, несущее ему счастье, бесновался от радости. Сколько раз я упал, не помню. Много, очень много. Несчастное ружье иногда далеко отлетало от меня. Я подхватывал его и бежал дальше.