Сергей Воронин – Остров любви (страница 33)

— Да кто хоть он по работе? — спрашивали его.

— А не сказывал он, да и не спрашивал я. Только дай бог ему здоровья!

Приезжал Борис Михайлович и с женой. Была она молода и отчаянна. Он гонял по озеру «казанку» — дюралевую моторную лодку на бешеной скорости, и за ним на водных лыжах носилась жена, вызывая «ахи» и «охи» у старух и стариков.

Осенью потребовалось вытащить «казанку» на берег, так Борис Михайлович не поскупился дать трактористу бутылку коньяку и вдобавок десятку, чем привел кузелевцев в большое недоумение.

— Откуда ж у человека такие нежалкие деньги? — заговорили они. — Чего уж такого полезного сделал он для государства, чтобы так широко жить?

В итоге дачей Бориса Михайловича заинтересовались из ОБХСС — видно, кто-то из кузелевцев сообщил туда, а может, и сельсовет проявил инициативу. Но только товарищ из ОБХСС ничего хищнического не обнаружил — документы на все стройматериалы, в том числе и на бетонные перекрытия, были в порядке. Ну а деньги? Деньги теперь научились делать. Если мясо на рынке по семь рублей, а помидоры по десять за килограмм, так о чем речь!

С того дня, как появился у Степаныча «племянник», стал старик попивать каждодневно, постепенно входя в роль «дядюшки». Придирчиво осматривал кладку, подбирал брошенный кирпич, прикрывал остатки цемента рубероидом.

— А как же, племянник он мне. Кто, как не я, должен наблюдать? Коттедж он строит. Внизу будет гараж, посередке жилье, а вверху финская баня. Сауна называется.

— Пошто же это он баню наверх зафугасил? — интересовались кузелевцы.

— А уж так задумано в планах, и никак иначе. В этом и весь шик-модерн. В тридцать тысяч застраховал! А как закончит все да забором кирпичным обнесет, так поболе будет. Мастера-то шепчут, что к ста идет. На старые-то деньги — мильен! Это как? Ба-альшой размах. Взять хоть и облицовочный кирпич. Где его в наших краях достанешь? Так он его из Эстонии возит. Эва, каку даль! Он такой, что все достанет. И кажный раз угощает меня. Сам-то мало употребляет, а мне: «Пей, говорит, дядя, и не сомневайся, у меня хватит!» Так чего и не пить? Тут на днях «КВ» привез. Ох и коньяк! Заборист…

Мужики слушали его и завидовали. Но кончилось все это для Степаныча плохо. Как уже было сказано, пьяный свалился на раскаленную каменку и в страшных ожогах умер. Все погребальные расходы Борис Михайлович взял на себя. Не допустил, чтобы тратился колхоз, хотя Ростислав Иванович Егоров — председатель колхоза — был против.

— Нет-нет, я его родной племянник. Он у меня единственный дядя, так что уж извините.

На поминки Борис Михайлович привез двадцатилитровую канистру спирта и несколько кругов колбасы, полагая, что другую какую закуску принесут сами мужики. Но им вполне хватило и этого. Канистру впятером одолевали три дня — а начиналась уже уборочная. На четвертый Игнашка Сиплин, пятидесятилетний мужик, еле довел комбайн до седьмого поля. Там и рухнул на землю.

Нашел его председатель колхоза, объезжая поля. Позднее он говорил: «Если бы у меня был пистолет, я бы застрелил его! И не пожалел бы себя, черт с ним, пошел бы в тюрьму!»

Была середина августа. Солнце вовсю палило, заставляя осыпаться зерно. В этом помогал ему ветер, раскачивая волнистую ниву. Он же шевелил серые от молодой седины густые волосы на Игнашиной голове. Теперь уже Игната не храпел, а только глубоко дышал широко раззявленным ртом, уткнувшись щекой в землю.

Егоров не удержался, пнул его носком резинового сапога в бок.

— Сволочь! — выругался он и ударил еще раз, сильнее. В ответ Игнашка только замычал и слабо шевельнул рукой, как бы отгоняя, чтоб не мешали ему. Егоров же, чувствуя, как ярость захлестывает его, ругаясь и проклиная свою должность, быстро пошел к газику. Но прежде чем уехать, он еще раз окинул взглядом неохватное поле ржи, уходящее за бугром в низину, стоявший в бездействии, только что полученный громадный комбайн и распластанное, как грязная клякса, тело Игнашки Сиплина.

— Гад! — выкрикнул Егоров и во взбешенном состоянии помчался в контору правления.

До нее от этого поля было недалеко, и поэтому весь злой пыл Егорова сохранился даже и тогда, когда он, ни на кого не глядя, взбежал по лестнице на второй этаж и, тяжело дыша, сел за стол в своем кабинете. Отдышавшись, набрал телефон начальника участка.

— Степан Васильевич? Ты был на седьмом поле? Не был? Так вот, давай поезжай, да прихвати ведро воды. Он там пьяный валяется. Вот и окати его, а тебя я потом сам окачу, чтобы не сидел дома, а следил за работой!

И тут же набрал телефон главного механика.

— Николай Григорьевич, зайди ко мне.

После чего положил трубку и задумался. Думать было о чем. О работе, которая с каждым годом усложнялась; о людях, с которыми он, Егоров, вот уже два года общается, но сближения все еще нет. И в этом он нисколько не повинен, как неповинны и они. Так уж сложились обстоятельства. Собственно, это следствия. Причины таятся в далеком прошлом. Оттуда идет сегодняшний день. Кто-то тогда чего-то не продумал, и теперь приходится расплачиваться нервами, изолированностью, недоверием, что, уж конечно, никак не способствует успеху дела.

Вспомнил, как приехал сюда. Готов был сам не только руководить и организовывать, но и, засучив рукава, работать в поле. И работал: косил, метал стога, набирал картофель в ящики. А чем кончилось? Стали посмеиваться над ним. И пока он трудился в поле, мужики пьянствовали.

«Ну, почему, почему у них нет интереса к работе?» Да, да, все было: и обесцененный трудодень, и головотяпство, и частая смена председателей, но ведь теперь-то, когда он пришел с самым искренним, единственным желанием помочь им хорошо жить, наладить такое же хозяйство, как в сильных колхозах, почему же не верят ему? Или уже разуверились, что и надежд никаких нет? И кто ни приди, все равно не тот?

— Что ж ты с мальчонком приехал, а бабу не привез? — спросили его.

Что ответить? Как объяснить?

Она осталась в райцентре. Спокойно сказала:

— Ростислав, я тебя никогда не любила.

— Зачем же тогда выходила замуж?

— Не подумала.

— А теперь подумала?

— А теперь подумала. Слава богу, еще не поздно, можно начать сначала.

— Для меня начала не будет.

Промолчала.

— Ну, а как же сын?

— Пусть сам решает. Он большой, ему уже восемь лет.

Сын решил остаться с отцом.

— Вот и отлично! Поедем в деревню. Там хорошо. Громадное озеро, поля, лес. По полям бегают зайцы. На озере чайки. А весной прилетают лебеди. Там есть школа и хорошие ребята. Будем жить, работать и учиться. В конце концов у тебя все будет, Егоров!

— Кроме мамы, — сказал сын.

— Да…

— А у тебя все есть?

— Да, я считаю, что у меня все есть. Я здоров, еще молод. Есть интересная работа. Есть земля. Люди — работники на этой земле. Общими усилиями можно очень много сделать полезного для страны и народа…

— А еще что у тебя есть?

— Еще есть ты. Есть моя большая любовь к тебе. Это тоже очень много. Так что, как видишь, у меня есть все!

Но через полгода, когда наступила осень и пошли проливные дожди, сын затосковал. Просил отвезти его к матери. И Ростислав Егоров отвез. На прощание сказал:

— Если соскучишься, напиши, я сразу же приеду. Зимой в деревне тоже хорошо. Будешь кататься на лыжах, ловить рыбу.

— Мне жалко ее. Она так дергается на крючке.

— Ну, можешь и не ловить…

Жена не мешала им говорить. Молча слушала, только, когда он собрался уходить, вполшепота сказала:

— Надо оформить развод. Может быть, ты подашь заявление? Только не пиши, что я изменяла тебе. Просто не сошлись характерами.

— Да-да, просто не сошлись характерами. — Он глядел на нее и поражался — изменяла. Почему? Что ее толкало на это? «Никогда не любила». Глупости. Любила. Или уж так можно притворяться? И жить, не любя? Но ведь были же поцелуи, объятия.

Они развелись. И это последнее, формальное, освободило его от мыслей о ней. Даже и вспоминать перестал. Но тем чаще навещал сына. Иной раз нарочно придумывал причину, чтобы уехать в райцентр. И там заезжал в школу, и, повидав сына, на какое-то время успокаивался, и считал, что у него снова все есть, чтобы жить и работать.

Без стука вошли к нему участковый милиционер Клязьмин и председатель рыболовецкого колхоза Федотов.

— Ну, отличаются твои мужички, — падая на стул, сказал Федотов. Был он грузен, дышал тяжело. — Наши тенета распороли, весь улов себе вывалили. Вот, с Клязьминым удостоверяли. Дело серьезное.

— Почему же это непременно мои? Вполне могли и посторонние. Приехали ночью, надули резинку и сделали свое дело. Сейчас много всяких туристов развелось. Вполне могли и они, — сухо сказал Егоров, хотя в душе мало сомневался — могли и свои. Жить на берегу такого озера без рыбы — тоже не порядок. Потому и браконьерят.

— Да нет уж, твои. Вся лодка Игнатия Сиплина в слизи и рыбьей чешуе, — сказал участковый. — Большей улики и не надо.

— Ага, а он-то как раз и ни при чем. Три дня кряду пьянствовал и эту ночь тоже, так что уж никак не мог промышлять.

— А где он сейчас?

— На седьмом поле валяется. Начальник участка холодной водой приводит его в чувство.

— И все же надо поговорить, — вставая, сказал участковый.

— А я не возражаю, хоть и заберете его, — сказал Егоров и сорвался, — сволочь, ну хоть предупредил бы, что не будет работать. Замену бы нашел. Так нет, с вечера хоть и пьяный был, а заверил. Нет, тут надо какие-то другие меры принимать. Вот, честное слово, так и дал бы ему!