Сергей Воронин – Остров любви (страница 24)
— А ленту тягать у Сергея Алексеича! — выкрикнул Резанчик.
— Только если…
Мы сидим в ожидании подготовленной просеки, тут же с нами сидит и Баландюк, толстый, неповоротливый парень, но удивительно мягкий в разговоре.
— Баландюк, а сторожки ты сделал? — видя, что трасса уже прорублена, спрашиваю я.
— Сторожки? Нет. Да вы, Сергей Алексеич, не беспокойтесь. Это мигом.
Но «миг» довольно продолжителен.
— Лента! — кричит Ник. Александрович.
— Баландюк!
— Есть, Сергей Алексеевич. Да вы не беспокойтесь, я сейчас, хотя нет, что я, вот чудак. Я сейчас…
— А полевой материал вы взяли? — спросил его Ник. Александрович.
— Не дали, говорят, что это их работа.
— А логарифмическую линейку, таблицы Гаусса, планшеты?
— Не знаю.
— Как же так, ведь нам без начала трассы зарез.
— Ничего, по радио сообщим в Комсомольск, там сделают что нужно.
— Но когда это будет?..
Канго пройдена, пройдена благополучно, и нельзя тут не удивиться умению Всеволода. Теперь трасса идет вдоль сопок, их целая цепь, но цепь, состоящая не из звеньев, а сплошь сотканная из гребней. После Канго мы спустились в долину, заполненную марью. Марь — это болото на вечной мерзлоте. Трасса идет по сплошному брусничнику. Сядешь ли, споткнешься ли и упадешь — на одежде остаются ярко-красные пятна. А как она вкусна, особенно утром, мороженая, крепкая, слегка похрустывающая на зубах. Она сладкая, ешь ее, как варенье. Ее много. Стоит только присесть, и уже не оторваться — кругом брусника.
— Подножный корм, — смеется Маша и показывает язык. Это значит, что она много ее поела. Она ходит в лыжных шароварах, заправленных в сапоги, в телогрейке защитного цвета, на спине у нее рюкзак, в нем образцы геологических пород. Темно-соломенного цвета волосы превращаются в золото в солнечных лучах. Щеки, пышущие румянцем, и синие глаза.
Сегодня утром Юрок передал мне то, что я говорил Маше накануне.
— Она говорит, что я чуть ли не вредитель, не слушаю вас, и что не хочу работать.
«Ах, Маша, Маша, со своей простотой она когда-нибудь втянется в неприятную историю», — думаю я.
— Зачем ты сказала ему? — спрашиваю я ее после работы.
— Я хотела, чтобы он понял…
— В одну глухую деревушку, — начинает Всеволод, — приехали на каникулы студенты. Все они были веселые, бесшабашные ребята, любящие поспорить на какие угодно темы. И был среди них особенно веселый, всегда смеющийся красивый парень. Он не кичился своей храбростью, но гордился тем, что может сделать все, что угодно. И когда это было нужно, то с улыбкой говорил: «Сделаю» — и делал.
Было уже поздно. В окна глядела темная августовская ночь. И вот один из них говорит: «А кто не побоится сходить сейчас на кладбище? — Он был заметно выпивши. — Что, боитесь, господа? Где же ваша храбрость, где же тот молодецкий задор, о котором мы кричали… Трусость? Ну, кто? Три тысячи дам!»
За окном выл ветер. Студенты молча переглядывались друг с другом и переводили взгляды на окно.
«Ну вот ты, Вольдемар, ты вечно кичишься храбростью, ну, пойди». — «Тебе так хочется? — вдавливая папиросу в пепельницу, ответил тот самый веселый студент. — Что ж, изволь, пойду. Денег, конечно, мне не надо, честь выше этого. Условия?» — «Условия? Вбить пятидюймовый гвоздь в крест, что стоит у склепа. А завтра мы проверим. Согласен?»
Вольдемар молча вышел из комнаты. Наступило молчание. Было неловко, потому ли, что сами боялись и, представив себе идущую в ночи одинокую фигуру Вольдемара, опасались за него, или потому, что без него стало скучно, как и всегда бывало, когда его не было с ними. Всю ночь прождали они его. Он не пришел. И как только наступил рассвет, пошли на кладбище. Еще у ворот заметили склеп, поспешили к нему. Им оставалось только подойти к нему — и все выяснится…
Всеволод замолчал. В тишине еще явственнее раздался писк мышей. Было очень темно, и было такое ощущение, что я один в этой окружающей черноте. То же, видимо, чувствовала и Маша и, чтобы разрядить напряжение, прошептала: «Дальше, Всеволод».
— И вот они обошли склеп и остановились, пораженные зрелищем. Вольдемар с широко раскрытыми от ужаса, уже остекленевшими глазами лежал на могиле. Неестественно откинутая пола шинели вплотную прикасалась к кресту. На ней виднелась шляпка гвоздя. Вольдемар был мертв.
Всеволод замолчал. Наступила такая тишина, что сквозь стены зимовки был слышен шорох шуги. В эту минуту в воздухе неожиданно заносился ярко-красный огонь. Он описывал спирали, летал из стороны в сторону с невероятной быстротой, от него отскакивали искры.
— Что это? — вскрикнула Маша. Огонь приближался к ней. — Ай! — Было слышно, как она забралась с головой под одеяло.
Огонек стал удаляться, замер, разгорелся и осветил лицо Всеволода. Он курил.
— Всеволод, — донеслось из-под одеяла. — Горит?
— Горит.
— Это ты?
— Я.
— Не надо…
Сегодня день был уже из трудных. Ник. Александровичу пришлось идти к месту работы за семь километров. Пришел домой усталый, раздраженный. После ужина взял мою пикетажную книжку, долго просматривал ее, наконец сказал: «Цифры плохо пишете, цифры. Непонятно!»
Это меня удивило. За цифры я всегда был спокоен.
— Вот, смотрите, что здесь написано? — Он сунул мне под нос книжку.
Я прочитал.
— Ну вот, хорошо, что здесь автор сидит, теперь ясно. Почему вы тут не написали: «Смотри страницу 47», ведь перенос. — И размашистым, неаккуратных почерком написал.
— Николай Александрович, позвольте, тут же написано.
— Где?
Я показал. Там отчетливо виднелась фраза о переносе.
— М-да… гм, — промычал он и стал просматривать дальше, но уже больше «замечаний» не делал.
Устает старик.
Когда вернулись, а это было уже около семи вечера, то дома застали Ник. Александровича. Он решил ехать завтра. Наш поздний приход был, видимо, ему приятен. Он шутил, смеялся и под конец даже запел, чем доставил немалое удовольствие Маше. Смеяться было неудобно, и она, закрываясь рукавом, сдерживалась, но не выдержала и захохотала. Ник. Александрович удивленно поглядел на нее, но, поняв, что причиной смеха является сам, тут же рассмеялся.
В связи с приездом Данилова у Маши забрали рабочих, оставив только одного.
— Ну что я буду делать? — спрашивает она Лесовского.
— Шурфовать, — как всегда, мрачно ответил он.
— С одним рабочим? Какой ужас, до чего я дошла! — воскликнула она с неподдельной горечью. Но это получилось у нее так комично, что все невольно рассмеялись.
— Скажите, — быстро обращается она к Лесовскому, — а что, если я буду копать шурфы?
— Ну что ж, копайте, оплатим.
Я и Всеволод отправились на работу. Предполагалось пробыть здесь еще день для окончания задания. Вечером во время ужина приехал Лесовский. Как всегда не глядя на собеседника, он сообщил, что Еременко приказал нам уезжать отсюда. «Ваши продукты увезены, и мы не намерены вас кормить. У нас и так ничего не осталось. Девять килограммов муки на четверых, это все». Всеволод хотел еще остаться на день, но теперь приходится сворачивать манатки.
— Бат сверху! — вбегая в зимовку, крикнула Шура.
Эта фраза с некоторых пор стала магической. Как только услышим — бросаем все и выбегаем на берег, даже и раздетые. Оставили и сейчас свои тарелки с гороховой кашей и выбежали на берег. Бат пристал к заберегам. Из него стали прыгать: Семка Иванов, Уваров, Давыдов, Васильченко, Матрос, Зубарев, Мендияров, Колодкин. Какие изможденные и злые у них лица. Небритое лицо Давыдова опухло, под глазами набухли серые мешки, живот перетянут веревкой. Зубарев — этот здоровый парень — был точно после болезни. Увидя Машу, он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кислой. Он чуть не упал, зацепившись калошей за валежину. Из короткого разговора узнаем, что они едут в Керби, а Васятка Новиков, Чибарев и Перваков остались и работают у К. В. Недолго они задержались у нас. Окрик Уварова. И через несколько минут они уже в бате, еще немного — и скрылись за кривуном.