Сергей Воронин – Остров любви (страница 21)
— Что, что такое?
— Вы не перебивайте, а то теряется смысл, — говорю я.
— Хорошо.
— Что, что такое? — Ник. Александрович опять хватается за голову и стонет, словно от зубной боли. — Обождите, обождите, я вникаю в смысл, ищу его…
Смеемся все, и мне кажется, даже огоньки свечей перемигиваются.
— Когда Есенин решил кончить жизнь самоубийством, то перед смертью вскрыл вену и написал стихотворение кровью.
— Ага, значит, нужны комментарии. Теперь ясно. Тарабарщина! То ли дело стих Пушкина:
В это время входит Маша и диспут прерывается.
— На базе Олейников, с ним какая-то женщина, молоденькая-молоденькая, художница. Пока я там сидела, она меня раз пять зарисовала. А левобережный вариант не утвержден. А Прищепчик спустился зачем-то на четвертый пикет. — Все это она говорит, не переведя дыхания, залпом.
— Но позвольте, Маша, зачем это приехала художница? — спрашивает Ник. Александрович.
— Не знаю.
— Чтобы самолет занять, — говорит Соснин, входя в палатку. Он только вернулся с базы. — Муки нет, забрал последние сорок килограммов, зато перцу много.
— Какого перцу?
— Самого настоящего.
— Не понимаю, — пожимает плечами Ник. Александрович. — Ничего не понимаю. Перец, на кой черт нам перец, муку, муку надо!
— Муки нет и не будет до шестнадцатого.
— Сократите пайки вдвое.
— Есть!
В палатку вошел рабочий Столяров.
— Дайте масла, голый горох горло дерет, — грубо говорит он.
— Я же дал вам масло.
— Это на вчера, а на сегодня?
— И на вчера и на сегодня по двадцать пять граммов.
— Ну, дай на завтра.
— Нельзя, будет день, будет и пища, — говорит Ник. Александрович.
— Что же вы, голодом будете морить нас?
— Ты же видишь, какое снабжение…
— У, жандарм!
— Ах ты так, уходи вон!
— Не гони, не купил.
— Вон!
Столяров, бурча, вышел.
— Он у кого работает?
— У Маши.
— Бедная девушка, в какое она попала окружение, — говорит Ник. Александрович.
Маша молчит.
— Уже предзимье, — грустно говорит Всеволод, — тебе хорошо, ты один, а у меня жена и славный мальчишка… Ведь я все время в отъезде, почти не вижу их. Вот и теперь, уже шесть месяцев, как уехал. Не волнуюсь за них, что там плохо им, бедствуют, — нет, я обеспечил их, но скучаю, скучаю…
— Понимаю, — говорю я.
— Ну как ты можешь понять, ты холостяк.
«Ужинать айдате!» — пронесся по лесу Шурин голос.
За столом сидел Ник. Александрович.
— Что нового? — спросил его Всеволод.
— Говорил с Олейниковым. Он оптимист. Говорит, что зимой все будет, а пока будут трудности с питанием. Да, сказал, чтобы мы к пятнадцатому ноября сдали профиль всей линии в Комсомольск.
— Как сдали? — в голос вскрикнули мы.
— Так. Это, видимо, для сравнения вариантов левого и правого берегов.
— Но ведь мы не успеем!
— Конечно.
— Так к чему же говорить такие вещи?
— Не знаю. Пришли сегодня на базу двое от Лесовского за продуктами и пустые ушли. Ничего нет. Хотя вру, есть перец, уксус и пол-ящика лимонов.
— Как, и уксус есть?
— И уксус есть.
Ледок обманывает. Нога нащупывает твердую кочку, наступает и неожиданно проваливается. Сапоги моментально наполняются водой. Приходится жечь костер. Греться.
Все чаще и чаще возникают у нас невеселые разговоры. Положение на грани катастрофы. Продукты почти все съедены. С Могды ждать нечего — и так объели эвенкийское население, остается единственное, — когда грянет гром наступающего голода, взять из неприкосновенного запаса по банке консервов и быстро податься вниз, пока не пошла шуга. Но если это случится, то какая грусть охватит нас. Добирались столько времени по Амгуни, рисковали, каждый день грозил смертью кому-либо из нас, стремились, и, когда треть работы уже сделана, наступил срыв.
— Да, по-моему, самое лучшее — сделать так, — говорит он. — Сейчас уехать, получить отпуск, провести его в Ленинграде и весной вернуться сюда для окончания изысканий. — Он еще раз намылил щеки и наклонился к зеркалу.
— Да, это самое лучшее, — согласился Шкилев.
— Да поймите, еще каких-нибудь две недели — и все, не выбраться будет нам отсюда, и, верьте, от голода сами себя не узнаете, начнется разбой! — выкрикнул Володя Егоров.
— Ну, поехали паникеры. Ничего страшного нет, чувствует мое сердце — прилетит самолет, и все будет хорошо, — улыбнулась Маша.
— Ты ни черта не понимаешь и молчи! Катастрофа уже наступила, — вскакивая с ящика, на котором сидел, вскричал Володька Егоров.
— В баню айдате! — всовывая голову в дверь, объявила Шура.