Сергей Воронин – Остров любви (страница 15)

12 сентября. Сопки словно похудели, стали желтыми, некрасивыми, в проплешинах. Косогоры покрылись кроваво-красными пятнами. Деревья поникли ветвями в предчувствии скорых морозов. Скучно, неуютно. Небо, словно в тон всему этому, стало тоже некрасивым. Вечно хмурится, брызжет дождем, закрывается тучами, точно ему противно глядеть на умирающую природу, а то вдруг прояснится, блеснет солнцем, как бы пытаясь вернуть прежнюю красу природе, но от этого еще некрасивее становится тайга, и тогда вновь закутается в тучи небо, и долго моросит, создавая туманы. И только одна Амгунь по-прежнему неукротима, беснуется и даже как бы хвастает своей силой перед растительным миром. Наступают холодные, угрюмые ночи, наступает угрюмая, безрадостная осень. А мы в рваных палатках, заплатанных рваными тряпицами, без теплых постелей, без теплой одежды. Одна надежда — самолеты. Верим в них, — не зря же они, — и забываем сегодняшние невзгоды. Не вечно же будет нам плохо, когда-нибудь и мы будем в тепле.

13 сентября. Гул нарастал. Самолет приближался. Он летел по Амгуни. Кто-то крикнул: «К нам!» Кто-то взвизгнул от восторга. А потом наступила тишина — самолет пролетел мимо, гул затихал.

— Эх, мать твою… — сокрушенно проговорил Перваков и с отчаянья воткнул топор в дерево. — Ну что бы ему залететь!

И опять тайга наполнилась звоном топоров и шумом падающих деревьев. Через час снова послышался гул самолета, но теперь уже никто не питал надежд. «Обратно летит», — меланхолично сказал Ник. Александрович и приник к трубе теодолита.

Но гул неожиданно усилился и прекратился где-то неподалеку. Все вопрошающе посмотрели на небо, будто оно могло ответить нам.

— К нам, — неуверенно сказал я.

— К нам!.. К нам! — закричал Перваков.

Заулыбались, заговорили, начались предположения: «Забулис приехал, привез махорку, сахар». — «А по-моему, Чечулин, главный инженер экспедиции», — высказал предположение Ник. Александрович. «А по-моему…» Говорили, не слушая друг друга. Домой неслись, не замечая кочек, наваленных деревьев, воды и мошки.

Встретила Маша. Оказалось, был самолет, он разыскивал лодки Ванюшки Герасимова и Жеребцова и думал, что мы — это они. Постоял недолго, сообщил, что в Баджале есть махорка, сахар и обмундирование, обещал залететь завтра и отвезти нашу заявку начальнику экспедиции Маккавееву. И опять говорили наперебой, но радость сразу исчезла от тихо сказанного Прищепчиком: «Значит, махорки нет?» И настроение омрачилось. Опять разбитое корыто.

А после ужина, когда небо стало темно-синим и когда заблистали редкие звезды, приехал Забулис. Не знаю, какие слова надо найти, чтобы понять ту радость, которая овладела всеми, когда узнали, что махорка есть. Тут же задымили цигарки. Люди ожили.

Бат привез ящик махорки (ящик махорки!!!), сорок килограммов сахара, сухие овощи, ватное и брезентовое обмундирование. Новостей лодка. Левобережный вариант отпал, начальник «Лентранспроекта» снят с должности и направлен помощником Маккавееву. 4-я партия в поле еще не выехала, два самолета (которые мы так ждали!) неудачно сделали посадку в Баджале и прорвали себе брюшину фюзеляжа, жиров на базе нет, проект магистрали сдать к Первому мая 1938 года. На место Лесовского назначен новый замначпартии по геологии.

14 сентября. Еще двенадцатого было совещание, на нем выбрали профоргом Прищепчика и редколлегию стенной газеты. В редколлегию вошли Неокесарийский, Сараф и я. Уже ночь. Все спят. Слышны прерывистый храп Походилова и тонкое, жалостное посвистывание Ник. Александровича. Передо мной две свечки, я переписываю материалы. Стенгазета названа «Амгунец». Впервые в открытую говорят о своих «болезнях». От рабочих поступила заметка, выражающая недовольство Ник. Александровичем. От ИТР жалобы на руководство. В передовице вскрыты все неполадки, и есть фразы, предупреждающие о вредительстве. Следующий столбец заполнен фактами безобразия в организации экспедиции. Потом следуют фельетон, стихи и отдел «Кому что снится». Глаза слипаются от усталости, и я выхожу из палатки.

Ночь темная, густая. На небе ни звездочки, все закрыто мраком. У ног, под обрывистым берегом, тихо всплескивают волны, они не нарушают тишину, а как бы еще больше ее подчеркивают.

Где-то высоко летят гуси. Их не видно, и до меня доносится только уверенный и озабоченный крик вожака. «Осень», — думаю я, и грусть тонкой паутиной окутывает сердце.

Свечи догорают. Я достаю новые и продолжаю переписывать.

15 сентября. Утром приехали эвенки-охотники, привезли рыбу: ленков и одну кету. Начинается ход кеты, и мы, видимо, будем с рыбой. Самцы кеты очень истощены, они ничего не едят, идут вверх с самками, спариваются там и гибнут. Самки полны икры. Той самой, кетовой.

Поели ухи и отправились на работу.

27 сентября. Дошли до речки Джамку. Ее берега пологие, плавно спускающиеся к воде. Она неглубока и, в отличие от других рек Амгуньского бассейна, тиха. Вода прозрачна, на дне видна ровным слоем галька. Недалеко от берега ходит спокойно ленок, немного дальше их уже можно насчитывать десятками. Домой идем берегом Джамку. Идти нелегко, — нагроможденные друг на друга деревья, скользкие, без коры, преграждают путь. Перелезаем через них. Тропы нет, идем как попало. У устья Джамку, где она вливается в Амгунь, останавливаюсь, потрясенный зрелищем. Идет кета. В этом месте перекат — мель, и видно сплошное движение кетовых хребтов. Кеты так много и идет она так густо, что, если взять палку, можно легко набить целую бочку. Многие обессилели. Они подходят к берегу и беспомощно качаются из стороны в сторону. Я толкаю одну из них носком сапога, и она вяло отодвигается на метр и там стоит. На туловищах многих рыб неприятные красные пятна. Хочется понаблюдать это удивительное зрелище, но начинает лить дождь и приходится спешить домой.

28 сентября. Солнце всходило багровое. Дул пронзительный ветер. И от солнца и от ветра густой туман приходил в движение, изменяя все вокруг. Причудливо вырисовывались во мгле сопки, деревья на противоположном берегу Амгуни казались гигантскими. Я собирался ехать к нулевому пикету. Жеребцов привез краску, и нужно было карандашные записи на угловых столбах, реперах и пикетных сторожках закрепить краской. Взял я с собой Васятку Новикова. Намечалось доехать до места работы, там бросить лодку и самим продвигаться по трассе, стараясь к ночи вернуться в лагерь. Я еще ни разу не спускался вниз по Амгуни и потому с нетерпением ждал отъезда. Васятка отливал воду, затыкал щели. Наконец он объявил: «Готово!» Мы оттолкнулись от берега, и сразу же течение подхватило нас. Все с невероятной быстротой понеслось назад. Мною овладел непонятный азарт, хотелось плыть еще быстрее. «Греби, Вася!» — крикнул я.

Мелькали отмели, обрывистые берега, надвигались сопки и оставались за спиной, лодка влетала на перекаты, задевала днищем гальку, подпрыгивала, скрежетала и с еще большей скоростью неслась вниз. Вылетела на кривун, миновала его и случайно не коснулась огромного завала. Оглянулся назад и только тут понял миновавшую опасность — вода высоко взмывала от ударов на завал и с шумом падала вниз, образуя воронку. Васятка сидел бледный, упирался руками в борта лодки. Поехали медленнее, не гребя, правя только рулевым веслом.

Когда я поднимался вверх, то тяжелая работа не позволяла любоваться природой, сейчас же все вставало в глазах в новом освещении. Сколько красоты в этой нетронутой девственности края! Чувствуется во всем сила, могучая воля. И нельзя сказать, что здесь хаос, нет, тут царствует природная организованность.

Из одной протоки при появлении лодки вылетели три крохаля. Васятка выстрелил и промазал, вслед за выстрелом откуда-то сбоку налетели на нас два гуся. Васятка опять выстрелил и снова смазал. Но не успело еще эхо замолкнуть в горах, как мы услыхали другой выстрел, ниже по Амгуни. Мог стрелять только Забулис. Через несколько минут я увидел палатку и у костра Забулиса и Петю Кустолайнена.

— Холодно сегодня, — заметил я.

— Ну, это деталь, вот зимой — да, — ответил Петя.

Поехали дальше. Миновали старый лагерь, пересекли Темгу и пристали к берегу, на два километра ниже ее, где стоял шест с табличкой — «Начало работ 3-й партии».

Пока мы добирались до трассы, солнце успело высоко подняться и разогнать облака. Стало парить. Мошка ожила и заклубилась у наших лиц. Писать не было никакой возможности, — лезла в глаза, облепила все лицо. С каждой минутой ее становилось все больше, тучи садились на лицо, лезли в глаза, в нос, в уши, в рот. Я чихал, плевался, вытаскивал карандашом из ушей, но ее была тьма-тьмущая. Наконец терпение лопнуло, я упал лицом в траву и оставался неподвижным в течение нескольких минут. От земли пахло перегноем и чем-то сладковатым. Но мошка не оставляла и тут, и тогда, собрав остатки терпения, я разжег костер и окрикнул Васятку, — он тоже лежал вниз лицом. Когда он поднялся, то я не узнал его. Все лицо было опухшим. Сидели у костра до тех пор, пока солнце зашло за тучу и наступила прохлада. Только тогда начали работать. Впереди было пятнадцать километров, — это немалый путь по тайге, да еще с работой.

Пришлось нажимать.

29 сентября. В лесу утро. Тихо. Редко-редко свистнет рябчик. Тайга безмолвна. Но проходит полчаса, и она наполняется самыми разнообразными звуками, — пришли люди. Неожиданно раздается пение. Поет не то женский, не то мужской голос, и, когда заканчивает куплет, последние слова подхватывают несколько голосов. Это идет Маша со своим отрядом.