Сергей Воронин – Остров любви (страница 1)

Остров любви

ПОВЕСТИ

ДНЕВНИК МЛАДШЕГО ТЕХНИКА АМУРСКОЙ ЭКСПЕДИЦИИ

Предлагаемым для чтения дневниковым записям около пятидесяти лет. Я вел их, работая младшим техником в 3-й комплексной партии Амурской экспедиции БАМтранспроекта ГУЛЖДС НКВД на одном из участков нынешнего БАМа.

Имена участников экспедиции, которые я привожу, подлинные, как и названия рек и стойбищ.

Естественно, я не все брал из дневников, оставляя незначительное и в какой-то степени, интимное. Но главное есть, оно ценно тем, что рассказывает, в каких тяжелых условиях люди добирались до участка работы, как нелегко было им там, рассказывает об их самоотверженном труде и, не побоюсь сказать, даже о героизме, — этой малой горстки людей.

30 мая. Вдали виднеются огни Хабаровска. Проезжаем мимо памятника в честь Волочаевского боя, он сооружен на вершине горы. В вечернем сумраке выделяется как массивная башня, детали не разобрать, за исключением силуэта бойца. Проезжаем тоннель. И медленно въезжаем на мост. Его длина больше двух километров. Амур кажется необъятным в вечерней темноте. Синие волны при отблесках луны мягко переливаются, и кажется, Амур дышит.

Вот и Хабаровск. Все! Путь по железной дороге окончен. Белый длинный фасад здания — вокзал.

10 июня. Ночь. В ушах еще слышен гомон посадки, крики мужчин, визги женщин, плач детей, окрики матросов. Я стою на палубе теплохода «Киров». На востоке появляется узкая полоска оранжево-розового неба. Под ним золотистого цвета облако, как бы соединяющее землю с ним. Теплоход неслышно раздвигает воды Амура. Бледное пятно луны отражается в миллионах волн, и весь Амур сверкает и переливается, словно от множества серебряных рыб, заполнивших его. Справа по берегу тянется темная гряда возвышенностей. Она то поднимается высоко к небу, то припадает к равнине, и тогда Амур теряет границы и кажется бесконечным. Далеко, влево от Амура, тускло виднеется мутное облако, оно как бы осело на зубчатую голову горы.

— Это Хинган, — говорит начальник изыскательской партии Константин Владимирович Иванов.

Спать не хочется. Я стою у окна. Медленно, робко наступает рассвет. Луна скатывается за сойки, бросая последние блики на воду, но Амур уже не принимает их, отворачивается, открывая широкое раздолье, как объятия, солнцу. Все шире и шире разгорается полоса оранжево-розового неба. Солнце не скупясь бросает сквозь нее лучи расплавленного золота, и тогда Амур становится ослепительным. В стороне от солнечного столба — волны желто-янтарного цвета, они похожи на яблочное повидло. Теплоход делает не больше двадцати пяти километров в час, но зато идет без остановок до самого Комсомольска.

11 июня. Важно, как гордый хозяин, проходит мимо нас встречный пароход «Сталин». За его кормой взъерошенная полоса воды. Когда он проходит, открывается село Троицкое. Все селения по Амуру тянутся вдоль берега: длиною до трех-четырех километров. Если выйти на корму и глядеть с нее на Амур, то создастся впечатление, что это не река, а громадное озеро, где берега — островки, а громады далеких сопок — берега. Озеро тихое, спокойное настолько, что думается — перед глазами не вода, а большая площадь, залитая голубым асфальтом.

Тихо. Слышны только всплески волн за кормой. Исчезни они, и настанет такая тишина густая, что возьми нож, — режь ее и отправляй туда, где в ней нуждаются.

Жарко. На палубе печет, в каютах душно. Разморенные люди вялы. Ни ветерка, ни тучки. Большое, горячее солнце.

Когда снежные вершины Малого Хингана пунцовеют от опускающегося на них солнца и волны становятся оранжево-багровыми, мы приближаемся к селу Пермскому. За ним, в тайге, строится Комсомольск. А здесь коричневый туман висит над крышами деревянных домиков, красными огнями горят в них окна от присевшего в седловину хребта закатного солнца.

Едем меж двух хребтов: слева — Малый Хинган, справа — Сихотэ-Алинь.

Сихотэ-Алинь! Целая горная страна. Арсеньев был на юге ее, здесь — восток. Как я завидовал ему, читая его книги, как хотел хотя бы глазком поглядеть на эти места. И хотя это другие, все равно как я рад! Сихотэ-Алинь виден только вершинами гор, они в снегу. Они видны даже ночью.

12 июня. По берегу сплошная гряда хребтов Сихотэ-Алиня. Издали они, поросшие темно-зеленым лесом, похожи на аккуратный газон. Едем вблизи сихотэ-алиньского берега.

Село Софийское всего в десяток домов. Все жители высыпали на берег, встречая пароход. Тут и моряки, и женщины в самых разнообразных одеждах, и рыбаки, и конечно же ребята. Все широко улыбаются, смеются. Видно, что прибытие парохода их радует. Оно и понятно: пароход — это культурная связь с большим миром, это мешки, ящики и бочки с пищей, ну и можно переброситься двумя-тремя словами с командой парохода, есть отчего радоваться и собираться на пристани.

Странным кажется сочетание ярко-зеленого покрова сопок со снежными их вершинами, и эта странность еще более усиливается от яркого солнечного дня.

13 июня. Утром вместе с берегом надвигается на нас Николаевск-на-Амуре. Длинной вереницей выходят пассажиры. Дальше теплоход не идет.

Временным пристанищем для нас, изыскателей, оказалось подвальное, довольно большое, сырое помещение. Ряд топчанов, два стола и скамейка. Здесь нам предстоит прожить несколько дней, и дальше в дорогу, к месту работы.

16 июня. У нас довольно странная флотилия. Впереди катер «Исполкомовец», за ним халка «Камбала» — парусный баркас, — и за халкой десять лодок. Нас пятеро. С нами продукты. Палуба загружена мешками с сахаром и бочками со сливочным маслом, мукой, консервами.

Последние рукопожатия, и «флотилия» трогается. Как было жарко на пристани и как хорошо на воде. Выходим на Амур из бухты, и первая волна, сочно поцеловавшись с бортом нашей посудины, обдает нас брызгами. Амур с берега казался спокойным, на самом же деле на середине его бушуют тяжелые, черные волны. Они бьют в борта, качают нас.

С середины виден весь Николаевск. Он как на ладони. Почти у воды поднимаются высокие трубы мастерских. Они похожи на мачты, и, возможно, от этого весь город похож на длинное растянутое судно, где высокие дома — рубки, а низкие — палуба.

В руках капитана уверенно поскрипывает руль, плавно раскачивается халка. Настроение самое жизнерадостное, и даже приплывшие из-за Сихотэ-Алиня тучи не омрачают его. Но начинает накрапывать дождь. Ветер усиливается. Мы пригибаемся, и нас, как притаившихся птиц, накрывает капитан парусом. Нет ветра, нет дождя. Тепло и даже немножко светло. И так хорошо спится.

Проснулись к вечеру, вылезли из-под паруса. Тишь, гладь и природная благодать. Амур, как голубое небо, без единой морщинки. Что-то всплеснуло невдалеке.

— Сазан, — пояснил капитан. Он высокого роста, рыжеусый.

17 июня. Резкий, холодный ветер, от него никуда нельзя спрятаться. Парус поднят. Едем протокой. Холод, настоящий осенний холод. Никто не спит. Все кутаются, жмутся, сберегая тепло. Встаем, поеживаемся и… смеемся. Как много у нас смеха! Даже холод вызывает смех.

Деревенька Тахта раскинулась меж двух сопок. На берегу — гиляки. Впереди стоит мужчина, он отставил ногу. На нем шляпа, из-под нее свисает черная коса. Она не как у китайца, а как у женщин, со всей головы собрана. Желтое, скуластое, с узкими глазами лицо, с черными редкими усами и такой же бородой. Во рту трубка невероятной длины, увенчанная медным чубуком. Он равнодушно глядит на нас, потом поворачивается к гилячке, что-то быстро говорит. Та улыбается. У нее в ушах большие серьги-кольца, на пальцах левой руки три металлических кольца. Она мала ростом, и все же странным кажется, как ее держат тонкие, как соломинка, ноги. С ними С т а р у х а. Седые, пожалуй, больше от грязи, чем от времени, волосы неряшливо спускаются с головы, глаза слезятся, и она ежесекундно трет их грязной рукой, во рту у нее трубка еще большей длины, чем у мужчины. Мимо них проходит золотоискатель. Этих людей распознать нетрудно: на короткие сапоги опущены шаровары на цыганский манер.

На берегу меня остановил Осадчий — начальник гидрометрического отряда. Из его слов я понял: халка остается в устье Амгуни, груз будет положен на лодки, и дальше будем продвигаться только на них, буксируемые катером.

Вечером поехали дальше, свернули с Амура в Кальменскую протоку и, проехав по ней около двух часов, остановились в деревне Кальма.

Вечер удивительно синий, со звездным небом. Я уже засыпал, когда в наступившей тишине прозвенел первый комар, и словно по его сигналу началось комариное нападение. Ничто больше не интересовало: ни звездное небо, ни скользящие тени уток на нем, ни первозданная тишина. Кутался с головой, затыкал все доступные для них проходы, — ничто не помогало.

18 июня. Утром началась разгрузка халки. Связывали по три лодки и нагружали их. Из десяти лодок наша «флотилия» выросла до тридцати двух, — двадцатью двумя лодками обзавелись в Тахте. Лодки новые, и многие из них здорово текут — рассохлись. В разгар работы с Амура донесся пароходный гудок. Это прошел «Комиссар», — на нем проехали сотрудники четвертой партии и основная часть нашей — третьей.

Я сижу в лодке. На корме патефон. То грустные, то веселые, льются из него звуки. Перед ним присел на корточки гиляк, заросшее редким черным волосом его лицо бесстрастно. Интересно, о чем он думает, слушая танго «Чикита». Постепенно, один за другим садятся вокруг него ребятишки, все желтолицые, широкоскулые.