Сергей Волошин – Повести Петровича (страница 7)

«Квартиру и машину оставляю вам с Оленькой», - сказал Евгений.

«А бизнес?! Или ты думаешь отделаться малой кровью?!», - закричала Татьяна. Стало понятно, что на развод она уже почти согласна, но теперь начался вполне предсказуемый материальный торг. Впрочем, к этому разговору Евгений был морально готов давно. Ведь что, в сущности, представлял собой его бизнес? Арендованные офис и складское помещение, стандартный набор оргтехники в духе минимализма, расчётный счёт в банке, небольшой коллектив. Евгений был готов отдать Татьяне всё и начать бизнес заново, лишь бы сохранить отношения с дочерью и поскорее закрыть эту страницу жизни получением свидетельства о расторжении брака.

«Что интересует, принадлежит тебе. Адвоката пришлю, это будет твой адвокат, а не мой, он будет в суде работать в твоих интересах, против меня. Но отдам я всё не тебе. А Оленьке. Вот так. Понятно?», - ответил Евгений Борисович и, поскользнувшись в длинной узкой прихожей на скользком немецком ламинате, выскочил из квартиры в подъезд. В этот момент его стошнило, как будто вышла из внутренних глубин накопившаяся за несколько лет чёрная бурлящая энергия. И сразу полегчало, чище стало дыхание, отчётливей очертания окружающего мира, даже пение уличных птиц, на которое годами не обращал никакого внимания, вдруг обрело какое-то магическое, неповторимое звучание.

VII

Когда для Евгения закончились все судебные мытарства, связанные с разводом и разделом совместного имущества, которое, как и было оговорено, досталось Татьяне, начался новый головоломный период – построения иной жизни. Где любимый человек, ничего не опасаясь и никого не таясь, мог жить рядом, в пахнущей скромным бытом прежних хозяев, ещё не отремонтированной квартире. Но в этой обрастающей позитивным равновесием жизни не было другого - полномерного общения с Оленькой. Дочь по решению судебных органов осталась с матерью, и видеться с ней теперь можно было только два раза в неделю. Евгений Борисович превратился в воскресного папу.

«Кто придумал такой дурацкий закон – оставлять детей исключительно с женщинами? Почему не с мужчинами? – часто думал Евгений, желая поделиться этими мыслями с Юлией, но боясь это сделать из-за риска быть непонятым. - О гендерном равенстве они рассуждают. Но где оно, это равенство? В армии служат и на войне воюют мужики, причём в беспрекословном, в принудительном порядке. На работу в полицию или в спасатели баб берут просто так, а мужик должен обязательно отслужить в стройных рядах наших Вооружённых сил. И право на воспитание детей принадлежит бабам! С какой стати? Покажите мне этого умника, кто это придумал! А если баба дура, если у мужика лучше условия для жизни и полноценного воспитания ребёнка!? Как тогда быть? «Я же мать», да?! А отцов на свалку?! Нет никакого гендерного равенства, потому и дохнем мы лет на пятнадцать раньше женщин. Пойди-ка, поищи старых вдовцов, все разобраны до единого. Зато вдов – ходи и спотыкайся. Сидят во дворах, семечки лузгают, и нас же обсуждают и осуждают… Понимаете? Эх!»

Несмотря на больно донимающие нутро едкие грустные мысли, новая жизнь Евгения налаживалась и в какой-то долгожданный момент потекла густым киселём. То, что досталось от остатков фирмы Татьяне, сразу был понятно, впрок ей не пойдёт. Бизнес же Васильева потихоньку восстановился, все старые поставщики медицинского оборудования и материалов остались на месте, никуда не делись и приобретатели продукции. Юля, хоть до конца и не чувствовала себя полноценной хозяйкой в квартире, старалась угодить гражданскому супругу.

Так сложилось по карте судьбы, что не удалось Евгению приобрести друзей. Партнёров - да, приятелей – хоть черпаком отсыпай, да таких, на которых угощений и пива не напасёшься, а вот изо всех друзей самым преданным и важным оказалась смуглая красавица Юлия, хоть и есть на свете убеждение, что не может существовать настоящей дружбы между мужчиной и женщиной. В этом деле, наверное, всё зависит от того, в какую сторону заточились отношения меж ними – равноправия и уважения или деспотизма и подчинения.

Лишь одна маленькая деталь в обхождениях с Юлей изредка тревожила Евгения. Изливая ей душу по поводу Оленьки, не чувствовал он взаимного течения всепроникающих флюидов. С прохладцей принимала Юля любое упоминание о дочери, может, потому, что материнская ревность отрицала существующую данность, своих-то детей ещё не было. Лишь кивала в ответ на прицепившееся некогда к Евгению слово-паразит «понимаешь?»

«Что ты можешь понимать? – думал Евгений. – Человек вообще не может понимать другого человека, не дано ему. Чтобы понимать, надо вселиться в чужое тело, пожить в нём, переболеть с ним, мысли тревожные пропустить через себя. Вот сопереживать человек может. Почему люди, когда ты им душу открываешь, на жизнь жалуешься, всегда так дурно отвечают – «понимаю»? Думал так Евгений Борисович, но от вредной речевой привычки вставлять это слово к месту и ни к месту избавиться не спешил.

Бытие новой семьи разменивало мерные жизненные минуты и часы, и вот в один из насыщенных суетных дней Евгению позвонил его адвокат и сказал, что Татьяна, будучи за рулём, погибла на дороге. Почти что в самом центре города. Следователь, допрашивавший Евгения Борисовича, допустил, что смертельный манёвр мог быть осознанным, но допущение служивого к делу не пришьёшь. Погибла, не справившись с управлением транспортным средством, которое так и не переоформила на себя.

Юридическая безалаберность стояла далеко не первой в длинном перечне человеческих недостатков Татьяны. Теперь в этот набор добавилось и материнское безразличие. Посмертно. Оленька осталась одна.

«Какая муха эту Таньку укусила?! - сокрушался Евгений. – Матерью всё себя несла на суде, грудь вперёд, чёлка назад. Сумасшедшая! Чёрт, что же ты натворила, дура?! Теперь лежишь вся напомаженная в деревянном ящике среди глины и камней, кому от этого лучше стало?»

Несмотря на возражения, Оленьку забрала к себе бабушка – мать погибшей Татьяны. Возражения были аргументированные, даже ультимативные. Особенно после того, как приехавшего на Татьянины похороны Евгения буквально вытолкали из ритуального зала её родственники.

«Чего припёрся? И совести хватило! Нет у тебя ни жены, ни дочери! Сам этого добивался, вот и добился!» – неслось с разных сторон.

«Уходи, и не являйся к нам больше никогда! Слышишь?!» - сказала бабушка Оленьки.

Через пару дней, подкараулив дочь возле школы, Евгений попытался с ней заговорить, но обнаружил в глазах девочки невиданную никогда ранее лютую неприязнь. Что случилось с доброй, тихой и весёлой Оленькой? Какая фантазия и боль посетили её неразгаданное сердце? То ли обезумевшая от потери дочери бабушка уже успела перенастроить все волны в её несформировавшемся сознании, то ли сама трагедия оставила свой чёрный отпечаток в душе ребёнка.

«Мама сказала, что если с ней что-то случится, то в этом будет виноват папа. И случилось! Значит, ты виноват во всём! Ты! Мама любила тебя, а ты нас предал», - воскликнула Оленька и, сглатывая катившиеся по щекам слёзы, побежала по проспекту прочь от отца в сторону бабушкиного дома.

«Вот такой поворот, что делать – не знаю», - пожаловался Евгений лучшей подруге Татьяны, с которой изредка, на всякий случай, поддерживал контакты. Он знал, что нравится подруге, но никогда не позволял ни себе, ни ей перейти тонкую грань, за которой густеет туман других, более откровенных, отношений. Вот и в этот раз, выбрав для встречи тихое кафе, Евгений заказал только чай, сразу очертив дистанцию и короткое время беседы.

«Ты знаешь, Жень, всё не так грустно, как тебе кажется, - приятным бархатным голосом телеведущей успокаивала подруга.- Во-первых, нужно время, чтобы все переболели, так сказать перешли в стадию ремиссии, а сейчас у вас самый пик обострения – и у тебя, и у дочки, а уж бабушке так сам Бог велел. Во-вторых, не вздумай там на волне новых чувств отказываться от дочки, ни при каких обстоятельствах. Сам себе этого потом не сможешь простить. Закон на твоей стороне. Любой чинуша из органа опеки тебе это подтвердит. Осознаю, что в некотором смысле это звучит нелепо – собственную дочь вырывать из рук бабушки, но подай в суд. Пока у всех в головах устаканится мысль о безвозвратности потери Таньки и о бесперспективности враждовать с тобой, там уже и решение суда созреет. Если, конечно, тебя такой вариант устраивает. Не будешь же ты девчонку воровать? Тебе и раньше надо было этим обеспокоиться. Знал ты или не знал, но после вашего развода Танька бухала сильно. Так бухала, что соседи полицию вызывали. Невменяшка полная. Вот тогда бы ты точно смог забрать Ольку. Кстати, как твоя новая, примет её?»

Что ответить на этот вопрос, Евгений не знал. Настроение Юли в эти дни менялось как погода в открытом океане. То она жалела Евгения, то Олю, то себя. Он задавался этой дилеммой, и не один раз, но Юлия уклончиво уходила от однозначного ответа. Вот и Евгений решил оставить без пояснений вопрос Танькиной подруги, решив: «Не слабоумная, поймёт».

VIII

Прошло два месяца. Суд Евгений Борисович выиграл. Забирать дочь приехал без приставов, но копию решения суда через приоткрытую дверь бабушке Оли протянул.