Сергей Волошин – Певец (страница 2)
– Странно, – буркнул Вась-Вась, конструировавший в сознании совершенно иные жизненные перспективы отпрыска. – И что тебя привлекает в этой профессии?
– Ну, буду статьи писать, блоги заведу, правду буду людям рассказывать,– неуверенно ответил Колька.
– Много ты знаешь этой правды, – вздохнул Вась-Вась.
– Ты в моём возрасте тоже не так уж много знал.
– Много ты знаешь обо мне в твоём возрасте. Ладно, будь по-твоему. В конце концов, учиться будет несложно, а диплом какой-никакой, а с государственной печатью. А там посмотрим, куда тебя двинуть, – хлопнул по коленям Василий Васильевич, что означало, что вопрос закрыт окончательно и обсуждению или осуждению не подлежит.
Впрочем, будучи человеком жадным и экономным, Вась-Вась решил для себя, что учить сына будет лучше за бюджетные средства, а не за свои кровные, пусть нередко и хитро высосанные из казны. Поэтому и нанял несколько репетиторов, чтобы подготовили сына к госэкзаменам как следует. Вера Сергеевна Минина, учившая в своё время Василия Васильевича, была в этом списке первой. Всё-таки известный учитель русского языка, да ещё и ярая его защитница.
Из школы Вера Сергеевна уволилась и ушла на пенсию по выслуге лет, потому что не срослись у неё отношения с новым директором как раз из-за языка. Было это в самом конце девяностых, когда бурная волна украинизации покатилась по всем городам и весям. Прибывший из Тернополя по чьей-то протекции молодой директор Степан Ярославович Кулик сразу заявил, что русских классов в школе больше не будет.
– С первого сентября набираем три первых украинских класса. Выпускные классы доучиваем на русском языке, остальные, нравится вам это или нет, переводим на украинский язык обучения, – расстреливая присутствующих острым взглядом, заявил Кулик на первом проводимом им педсовете.
– Подождите, – запротестовала учительница физики Антонина Петровна, – но у нас даже учебников соответствующих нет.
– Если проблема только в учебниках, то я за лето её решу, – перебил Кулик.
– Не только в этом, – громко взяла слово Вера Сергеевна, пользовавшаяся непререкаемым авторитетом у коллег, многие даже видели её в должности директора, но областное начальство переиграло по-своему. – По закону об образовании не школа, не управление и не министерство определяют язык обучения детей, а исключительно родители. А мы, как учебное заведение, обязаны без давления и пропаганды собрать заявления родителей, учитывая их языковые предпочтения. А они у нас почти на сто процентов русскоязычные. И конституцию у нас в государстве пока ещё никто не отменял.
– Мы, як учебное заведение, должны подчиняться приказам та рекомендациям руководства о переводе школы на украинську мову обучения, а не кивать на конституцию, – едко выпалил директор, сознательно или нет, но с явным западноукраинским говором.
– Хорошо, покажите коллегам в письменном виде такой приказ или подобную рекомендацию. Насколько мне известно, Степан Ярославович, ничего подобного не издавало ни министерство образования, ни облуправление. Местные тут тоже вряд ли будут заниматься самодеятельностью, потому как понимают, что зарплату им платит не руководство, а налогоплательщик, который трудится в шахтах, на заводах и фабриках, который нам приводит на обучение своих детей, и имеет право учить их на родном языке.
– Вот так даже? Значит, государство вам не указ, вами шахтёры та работяги руководят? Знаете, Вера Сергеевна, з такими подходами к работе и з таким неуважением к государству мы з вами далеко не уедем.
– Государство прежде всего – это мы. Я не знаю, где сидит это ваше государство, на какой Украине. И с какого времени у нас люди перестали пользоваться уважением государства?
– У нас, Вера Сергеевна, вообще-то педсовет, а не засидання Рады. Хотите обсуждать политику, выдвигайтесь в депутаты та там доказывайте свою точку зрения. Мне доказывать ничего не надо. И хочу вам заметить, что говорить нужно «в Украине», а не «на Украине».
– Ошибаетесь, пан Кулик, в русском языке есть единственная устоявшаяся норма «на Украине», и убеждать меня в обратном бесполезно.
– То е указ министерства юстиции вам не указ?
– А какое отношение министерство юстиции, да хоть сам президент, имеют к формированию норм русского языка? Скажите, пожалуйста!
В помещении учительской застыла холодная тишина. Большинство коллег где-то в скомканных глубинах души были целиком и полностью на стороне Веры Сергеевны. Она ведь говорила то, что уже давно неистово назревало в каждом. Но боязнь остаться без работы, быть вытолкнутым за пределы системы, попасть в немилость у руководства заставляли коллег молчать.
– Может, зря ты, Вера, так с ним? – спросила в раздевалке учительской комнаты Антонина Петровна. – Ну, понятно, прислали внука бандеровца, они по-другому не могут, у них мозги от своей мовы набекрень повёрнуты. Но нам-то как-то нужно маневрировать, не лезть на рожон, иначе всех разгонят и привезут педколлективы откуда-нибудь из Львова. Тебе с твоим русским так вообще надо бы помалкивать, сократят до объёмов иностранного, а то и вовсе до факультатива.
– В том-то и дело, что и молчать нельзя, и защитить некому, – устало ответила Вера Сергеевна. – Кто у нас там в гороно правит? Пан Байденко? То-то и оно. Были б наши, я бы повоевала.
Василий Васильевич тогда ещё не занимал руководящего поста, он трудился рядовым клерком в управлении жилкомхоза, поэтому на помощь каких-то исполкомовских покровителей рассчитывать не приходилось. Были в городском совете депутаты-коммунисты, но все в возрасте, да и без нужного идеологического стержня. Что ни актуальный вопрос, они всё переводили в демагогию на темы марксизма и диалектики.
Так Вера Сергеевна ушла из школы. Ушла гордо, без обид, но в святой уверенности в собственной правоте. История её увольнения облетела половину города. Молодой журналист местного телевидения даже организовывал публичную дискуссию на тему насильственной украинизации школы. Правда, потом этот парень куда-то исчез. Поговаривали, что под давлением начальства бросил журналистику и уехал в Москву, где и осел.
Василий Васильевич Рябоконь был в целом в курсе старого скандала с увольнением Веры Сергеевны, и уважал её за непримиримую позицию, обострённое чувство справедливости и любовь к русскому языку. Такой репетитор плохому сына не научит. Тем более, что и времена круто изменились – над зданием исполкома – теперь трёхцветный российский флаг. Как правило, Рябоконь привозил сына на занятие, а сам уезжал по делам. В этот раз, он остался в салоне своего навороченного «Мерса» изучать свежую прессу.
Колька, то бишь Николай Васильевич, хоть и из семьи большого начальника, но был парнем в меру воспитанным. Слушал Веру Сергеевну внимательно, задания записывал аккуратно, всё, что не понимал, вежливо переспрашивал и просил уточнений. Правда, на следующий день всё пройденное забывал. Слабая память была его врождённой особенностью. В этот день он снова явился на занятие, напрочь забыв вчера повторённые правила.
– Коля, тебе нужно тренировать свою память. Для этого есть специальные курсы. Иначе тебе будет очень сложно в университете, – с улыбкой сказала Вера Сергеевна.
– Я знаю. Но на этих курсах тоже нужно много чего запоминать, а у меня не получается, не хватит места в голове для запоминания русского языка, – бодро ответил Колька, засмеявшись вместе с учительницей.
В этот миг в дверь квартиры кто-то позвонил. Вера Сергеевна испуганно вздрогнула, поменялась в лице, решила, что это, наверное, Василий Васильевич что-то забыл сказать или зашёл, чтобы сообщить о своём срочном отъезде. Такое уже бывало. Но в полутёмном проёме двери она увидела худощавого небритого мужчину лет пятидесяти, с выпуклыми скулами, седыми висками, одетого в мятый жёлтый свитер, коротковатые спортивные брюки и грязные домашние тапочки. Из-под натянутой на голову выцветшей бейсболки на Веру Сергеевну с какой-то загадочной пустотой смотрели неизвестные тёмные глаза, полные боли, усталости и мольбы.
«Бомж. Попрошайка. Сейчас денег будет просить. Господи, и дать-то нечего. Может, еды какой-то», – мелькнула мысль.
– Вы меня не узнаёте, Веря Сергеевна? Здравствуйте! – сиплым страдальческим голосом произнёс незнакомец.
«Почему я его должна узнавать? Вероятно, это кто-то из учеников, раз знает меня», – заволновалась Вера Сергеевна. Она вспомнила, как около года назад к ней уже приходил её бывший ученик, просил в долг денег на бутылку водки, говорил, что у него жена ушла и никого из родных не осталось. Деньги взял, но долг так и не отдал, хотя водка за этот год в три раза подорожала.
– Я вас, наверное, напугал своим визитом? – продолжил незнакомец. – Вижу, что не узнали. Вы меня извините, Вера Сергеевна, я здесь неподалеку заглянул к своему однокласснику, про вас говорили, вот решил заскочить…
– Нет, я вас не узнаю. Извиняю. И вы меня простите, мне очень некогда, у меня люди, – сказала Вера Сергеевна, испугавшись своего ответа: «Да, это точно ученик, раз был у одноклассника. Может, не надо так сразу отшивать человека? Хоть имя бы спросила, раз не можешь вспомнить, а ещё Кольке про плохую память что-то говорила…»
– Ой, простите, я не знал, что у вас люди. Может, вы мне номер своего телефона оставите, а я вам позже позвоню, – засуетился незнакомец, медленными движениями рук пытаясь нащупать карман, в котором, надо полагать, был его мобильный телефон. Руки не слушались как у паралитика, мужчина нервно цокал губами и тяжело вздыхал.