Сергей Волков – Второй кубанский поход и освобождение Северного Кавказа. Том 6 (страница 115)
– Наташа! Куда вы? – останавливаю я ее. – Оставайтесь при обозе!
– Господин полковник, моя рота в атаку пошла… Как же я останусь при повозках? Мое место там, при роте, – деловито докладывает она мне.
Я гляжу на нее, на эту еще не девушку даже, а скорее подростка. Вижу ее хорошенькую головку, ее миниатюрную фигурку и… больно мне стало за нее. Побежала догонять свою роту… Пошла, чтобы больше не вернуться: недалеко, почти что перед деревней, «братская» пуля скосила ее, и долго виднелась ее белая косынка между серых шинелей, что полегли недалеко от нее среди широких задонских степей.
Михаил Николаевич Харченко, адъютант моего 1-го батальона, то и дело подскакивает ко мне на лошади и просит разрешения закричать ротам «ура!», так как, судя по беспорядочному огню «товарищей», они должны вот-вот побежать… Я говорю ему, что рано еще, до неприятеля еще далеко, и даю ему какое-нибудь поручение, чтобы немного отвлечь его внимание. Пули свистят все чаще и чаще… Нет-нет да и упадет кто-нибудь из бойцов на землю: убитый или тяжелораненый – не видно. Наши цепи все двигаются и двигаются. Наконец со стороны неприятеля беспорядочность стрельбы достигла своего апогея. Видна суета. До окопов уже недалеко…
– Ура! – кричу я…
– Ура! – пронеслось по всему фронту на разные голоса, с разными переливами…
Вот уже недалеко и мельница… Огромные крылья ее как-то весело смотрят, улыбаются. Я – у мельницы… Мельница уже позади нас. Передо мной – брошенные неприятелем окопы… Окровавленные, рваные шинели, расстрелянные гильзы, два-три убитых неприятеля; один, тяжело или смертельно раненный, еще вздрагивает… По огородам, садам, задворкам торопливо отходит, бежит неприятель. Я приостановился дух перевести и привести в порядок роты…
– Господин полковник, нас обходят слева! Стреляют по нас слева… во фланг!
Гляжу налево:
– Это же наша четвертая рота!..
– Никак нет! Это «товарищи», наша четвертая рота вот уже где – в степи, отходит назад!
Начинают пятиться, отходить назад и остальные три роты. Выстрелы слева все чаще и чаще. Мы отходим… Мельница уже далеко позади… Люди все чаще и чаще падают, валятся на моих глазах – и я бессилен. Стоны, крики, мольбы раненых, упавших и оставляемых в поле… Пальба со стороны неприятеля становится как будто потише…
– Полк, стой! – слышу голос командира полка полковника Писарева.
Цепи останавливаются, быстро ложатся, окапываются. Командир полка верхом. С ним несколько человек конных разведчиков.
– Что вышло? – обращается он ко мне.
А вышло то, что без резерва не все атаки удаются… Взяли мельницу, выбили неприятеля из окопов… Да малы силы наши… Пластуны не поддержали нас: не пошли в атаку. Нас обошли… И вот мы здесь!
Он бледен, ему с коня виднее все поле, усеянное убитыми и тяжелоранеными офицерами моего батальона… Подсчитываю батальон: из 670 налицо 220 человек.
Ночь провели на позиции… На другой день мы взяли Малую Джалгу. Неприятеля отбросили к Дивному. Помог полковник Улагай со своей дивизией, зайдя глубоко в тыл неприятелю.
В селе Большая Джалга, куда мы отошли после боя на ночлег, в братскую могилу опустили мы до 70 наших трупов. Все покойники были раздеты догола, изуродованы, исковерканы… Иные трупы имели до пятнадцати и более штыковых ран, очевидно, глумились уже над мертвыми: иные застыли в своих ужасных позах, у двоих-троих черепа были совершенно расплющены прикладами. Одного лишь командира 4-й роты, у которого правая рука была искусственная – протез и который всегда носил и солдатский крест 4-й степени и офицерский Святого Георгия, почему-то не тронули; пуля попала между бровей – убит был наповал; искусственную руку положили на грудь, сняли новые сапоги, ордена, вынули бывшие с ним казенные деньги и даже чуть-чуть присыпали землей…
Кое-чем прикрыли покойников в могиле.
– Сотвори им, Господи, вечную память! – произнес батюшка, и слезы полились у него из глаз.
В нашей могиле оставалось еще свободное место.
– Положите и их сюда! – указал я на большевистские трупы. Их было немного больше десяти.
– Не надо, господин полковник! Пусть наши лежат отдельно! – стали упрашивать меня и офицеры, и казаки. – Мы лучше выроем для них отдельную могилу. – И они быстро принялись рыть ее.
Несколько человек из тяжело раненных и оставленных нами в злополучную неудавшуюся атаку ночью с нечеловеческими усилиями доползли до наших цепей.
А вечером, только я расположился в хате, слышу голос:
– Являюсь, господин полковник!
Оглядываюсь – мой батальонный адъютант, М.Н. Харченко. Бледный. Грудь неестественно приподнята. Сквозная рана в грудь навылет. Пуля, пробив грудь, вышла через лопатку. Забинтован.
– Не берите, господин полковник, другого адъютанта: я через неделю-другую вернусь обратно в полк!
Я успокаиваю юношу, говорю, что место ему возле меня всегда найдется, но, взглянув на него – бледного, воскового, – сильно-сильно усомнился. Он вскоре скончался.
14 октября мы взяли Малую Джалгу, а на рассвете 15 октября нас спешно двинули обратно. Оказывается, что город Ставрополь, откуда мы вышли, в руках большевиков. Пришлось снова отбивать Ставрополь.
При атаке деревни Пелагиады вижу – невдалеке от меня младший из братьев Алтабаевых, Михаил, несет, взваливши себе на плечи, старшего, Константина. У того пуля в животе.
– Миша, брось, оставь меня: я все равно умру. Иди лучше в цепь! – доносится до меня голос раненого.
Я посылаю одного из посылочных помочь. Сам с цепями продвигаюсь вперед. Мои посыльные все оглядываются и перешептываются.
– Что случилось?
– Да, мабуть, поручик вмер уже! Щось роют землю они там!
Оказалось, что действительно он умер.
– Закопали их, да могила неглубока только. Как бы волки или лисицы не учуяли да не разрыли могилы… – доложил мне вернувшийся посыльный. Младшего Алтабаева я видел немного спустя, он догонял свою цепь.
В том же бою, невдалеке от меня, был смертельно ранен пулей в горло и шею мой незабвенный помощник по строевой части подполковник Александр Алексеевич Крюков. Я до боя еще предлагал ему снять белую папаху и тулуп с белым воротником: все же не такая резкая цель на сером фоне земли. Молодой – бравировал, не послушался меня…
Выбив неприятеля из д. Михайловки, мы по пятам пошли за ним к Ставрополю. Около 9—10 верст, вплоть до самого города, поле было усеяно их убитыми и ранеными. Были брошены обозы, походные кухни, пулеметы. Среди поля валялась амуниция, солдатские шинели и торчала масса винтовок, воткнутых штыками в землю. Все говорило о том, что неприятель не отошел, а бежал к Ставрополю.
Наступили уже вечерние сумерки, когда я с первым батальоном подоспел к городу. Неприятель залег на горе, за железнодорожным полотном. Соседний полк (кубанцы) и мы пытались продолжать атаку, но от переутомления приостановились в полугоре. Будь у нас какая-нибудь свежая, нерастрепанная часть, то Ставрополь в тот же день был бы в наших руках. Но… ничего этого не было…
Настала долгая, глубокая, осенняя, холодная, с заморозками ночь. Мы лежали внизу на ветру, по огородным канавам. Вот лезу я в свое логово-канаву, куда вестовой натаскал соломы, и слышу женский голос:
– Ой, на руку наступили!
Темень, ни зги не видать.
– Кто тут?
– Да мы, господин полковник.
Оказывается, две бедненькие сестры милосердия нашего полка, Женя и Вера, продрогли, прозябли в бесконечную холодную ночь и, наткнувшись среди ночи на кучу соломы в канаве, забрались туда: все же теплее, чем на ветру. Пришлось мне поделиться с ними соломой, снял с себя кожух, что принес мне как-то покойный командир 4-й роты, укрыл их, а сам пошел сначала проверить цепи, а потом пристроился кое-как в канаве и проклевал носом до рассвета. Уж как потом подростки-сестры благодарили меня!
…Раз цепи отошли почти на полверсты назад и забыли предупредить сестру милосердия нашу: была она в хатенке. Взглянула она в окно – наших не видать. Перепугалась страшно, припомнились зверства большевиков. Мужское население огородов – все сочувствующие «товарищам». Но на счастье сестры нашей в хате хозяйкой оказалась одна лишь пожилая баба. Та быстро сообразила, в чем дело:
– Снимай все это! Одевайся в наше «хрестьянское» платье. Как придут, скажу, что ты моя дочка. Да принимайся живо за работу: мети хоть хату!
Сестра быстро преобразилась в крестьянку. Хорошо, что цепи наши скоро вернулись обратно и заняли свои недавно оставленные места.
Больше недели простояли мы под Ставрополем. Дорого стоила нам осада его. Командира тоже ранили в руку, и пришлось на некоторое время мне вступить в командование полком. Полк таял, люди изнервничались…
Не особенно радушно встретили нас жители города Новороссийска, куда нас отвели на отдых. В особенности так называемая интеллигенция, которая ведь благодаря нам вырвалась из большевистских лап. Бедное, измотавшееся в боях офицерство принуждено было ютиться по кухням и передним у той же интеллигенции, а залы и гостиные пустовали. Мне с адъютантом отвели у какого-то грека проходную комнатку, я рад был и этой…
В первых числах ноября, кажется 8-го, наш Алексеевский полк отправился без ружей на пристань: встречать союзников. Они достигли своего – победили немцев и ликующие, сияющие прибыли к нам. В почетный караул была наряжена рота от Сводно-Гвардейского полка. Мы же стояли шпалерами. Английский генерал обходит почетный караул и видит на груди у одного рядового рядом с русским офицерским Георгиевским крестом и английский офицерский Георгий. Спрашивает у сопровождавшего его русского генерала, не ошибка ли это. Но когда ему разъяснили, что рядовой этот – капитан лейб-гвардии Преображенского полка, англичанин смутился и стал всему караулу подавать руку.