Сергей Волков – Второй кубанский поход и освобождение Северного Кавказа. Том 6 (страница 108)
– Хм…
До сих пор не могу понять, как это пень один без людей горел под дождем? Это не был фосфорический свет гнилого дерева, а яркий огонь.
Еще непонятно, как я мог скакать по лесу и не зацепиться. Лес там крючковатый. Там и днем-то не проскачешь.
Поздно ночью мы все же нашли хутор и наш обоз. Пол дома был сплошь покрыт спящими солдатами: портные, сапожники, шорники и кучера, не было свободного места. Но под окном широкая лавка была почему-то свободна. Какое везенье! Шагая через спящих, я положил седло в головы, накрылся шинелью и тотчас же заснул. Как раз подо мной лежал больной, который стонал и мешал спать. Помню сквозь сон, что хозяин давал ему пить. А я, к стыду своему, посылал его мысленно к черту.
Когда я проснулся, было утро, солдат уже не было, кроме больного, который спал. Наши офицеры собирались пить чай за столом в другом углу хаты. Я полез в сумы за сахаром и неловко зацепил спящего. Он не шелохнулся. Я посмотрел на него внимательно – он был мертв. Конечно, чаепитие расстроилось. Позвали доктора. Он указал на седло и мою шинель.
– Кто здесь спал?
– Я.
– Как вы себя чувствуете?
– Спасибо, хорошо.
– Покажите язык… Не приближайтесь ко мне. Нет у вас слабости и кровавого поноса?
– Доктор, объяснитесь, в чем дело?
– Он умер от холеры, а вы провели ночь рядом с ним.
Наступило неловкое молчание. А через четверть часа у меня появилась слабость и кровавый понос. Слабость увеличивалась.
Доктор потребовал, чтобы я остался в обозе.
– Ни за что на свете. Если я действительно болен, то нужно лечиться в городе. Там мой брат.
Все стали меня уговаривать остаться, и я понял, что они боятся заразы и могут силой запереть меня в амбар, чтобы от меня отделаться. Я решил не спорить.
– Хорошо, я останусь. Отведу Ваньку в обоз.
Это решение всех успокоило, и меня оставили в покое. Я так ослаб, что не мог поднять седло, чтобы поседлать Ваньку. Пришлось вцепиться в Ванькину шерсть и, перебирая ее, поднимать седло. Я был близок к обмороку, холодный пот струился по всему телу. Я повел Ваньку не направо в обоз, а налево к Ставрополю. Сесть в седло я уже не мог, мне пришлось, как в детстве, влезть раньше на забор и оттуда в седло. Ванька понимал, что что-то не так, он стоял смирно. Я шагом пошел к городу.
Вскоре наше починенное орудие меня догнало.
– Как ты? Почему ты не остался в обозе?
– Пошли к черту с вашим обозом. Это самый верный способ сдохнуть. Не бойтесь. Я поеду сзади и вас не заражу.
Пока ехали шагом, было сносно. Но вот орудие пошло рысью, и я с отчаянием почувствовал, что сейчас свалюсь. Сил не было. Я вцепился в Ванькину гриву и не свалился.
Выглянуло солнце, птички защебетали, ездовые запели хором, мы увидели золотые купола Ставрополя, и я как-то отвлекся от своей болезни.
В городе нас встретили овацией, барышни нам улыбались и бросали цветы, толпа нас приветствовала. Одна дама бросилась и поцеловала мой грязный сапог. Виноградов повернулся ко мне:
– Мамонтов, подравняйтесь.
Я занял место в ряду. Мы приосанились. Только прибыв на квартиру и расседлывая Ваньку, я вдруг вспомнил холеру. Сразу же я почувствовал слабость, но уже не так, как прежде.
Я открыл дверь дома. Посреди комнаты был накрыт стол белой скатертью, стояли всякие яства и бутылки. Наши офицеры окружали интересную брюнетку в цыганской шали, с ногами сидящую на диване. Она перебирала струны гитары и грудным голосом пела:
По всей видимости, здесь не скучали. Держась за косяк двери, я слабым голосом сказал:
– Федя, я очень болен.
Дружный взрыв хохота приветствовал мои слова.
Капитан Мукалов вскочил и налил мне полный стакан водки:
– Вот лучшее лекарство.
«Что же, – подумал я, – водка должна продезинфицировать кишки».
Я залпом выпил, и приятная теплота разлилась по всему телу. А когда певунья сказала:
– Идите сюда, я вас вылечу, – я забыл все и свою холеру.
Много поздней я познакомился с теорией Куэ (самовнушение). Я понял, что сделался жертвой самовнушения от глупых слов доктора. Конечно, доктор сам не знал, от чего солдат умер. Хата была полна народу, все спали с ним рядом, и хозяин поил его, а доктор придрался только ко мне. Но я глубоко уверен, если бы я тогда остался в обозе, я бы умер от самой настоящей холеры.
Из Ставрополя красные отступили к северу и укрепились в селе Михайловка. После нескольких дней отдыха в городе наша дивизия пошла на север. Было несколько боев, но мы не смогли взять Михайловки. Тогда переменили тактику. Дивизия выступила ночью и пошла влево, не встречая противника. Рассвело, и вдруг сзади прилетели несколько шрапнелей и лопнули над нашей колонной.
– Наши артиллеристы спятили – стреляют по своим.
– Нет, это не наши, а красные стреляют.
– Как красные? Сзади?
– Мы находимся в их тылу. Ночью мы миновали фронт.
– В тылу? Хм… а если… неудача, что мы тогда будем делать?
Мы впервые шли в тыл красных и робели. Но вскоре убедились, что страх красных гораздо больше нашего.
Мы стояли на бугре, внизу деревня Дубровка, очевидно база красных. При первом же выстреле там произошла невероятная паника. Неожиданность нашего появления была полная. Сотни подвод неслись в разные стороны из деревни, по дорогам и без дорог, сталкивались, опрокидывались. На мосту случился затор. Впоследствии мы часто ходили по красным тылам и у нас создался опыт использовать первую неожиданность и панику. А в Дубровке мы потеряли много времени в нерешительности. Все же это была легкая победа. Несколько снарядов, пущенных в деревню, довершили панику. Мы захватили большую добычу, пленных, а главное – посеяли панику во всей округе. Появилась с севера красная пехота, но после нескольких шрапнелей пустилась бежать.
Возвращаясь, мы зашли в тыл Михайловке и на этот раз с легкостью ее заняли. Все же мы были рады наладить контакт со своей пехотой, которая нас встретила как героев (довольно робких героев!).
Думаю, что у нас потерь не было или очень мало.
Генерал Врангель получил командование над нашим конным корпусом. В него вошла наша дивизия и дивизия полковника Улагая.
Не знаю, из-за какой протекции Врангель затребовал брата и меня для службы в штабе корпуса. Но мы уже сжились с батареей, с людьми и лошадьми и не хотели с ней расставаться. Мы отказались. Это понравилось командиру батареи и нашим товарищам, и бойкот прекратился. Нас окончательно приняли в батарейную семью. Нас перевели в разведчики батареи.
Я выбрал самый высокий курган. Ваньке пришлось карабкаться, чтобы взобраться на него. Сверху открывался широкий вид на безграничную степь, усеянную курганами, свидетелями былой буйной жизни.
Длинные колонны конницы пересекали степь.
«Как прежде», – подумал я.
Я насчитал пять колонн. В ближайшей, нашей, были видны всадники в бурках и папахах, слышался шум повозок, изредка ржание коня. Дальше колонны казались темными лентами, едва двигавшимися. Пять бригадных колонн не шутка. Мне казалось, что я превратился в монгольского хана и перенесся в XIII век. Я почувствовал ту же гордость и радость, что чувствовал, должно быть, монгол.
Колонны двигались на северо-восток. Неглубокий снег не всюду покрывал сухую траву, было холодно.
Наша колонна пришла первой. Полковник Топорков оставил полки в низине, скрыв их от глаз противника. Он взял полусотню казаков и нашу батарею и направился в сторону красных. Перед нами были цепи красной пехоты. Мы посылали им редкие шрапнели не столько для поражения, но чтобы дать знать другой колонне, которая должна была взять их с тыла, о нашем присутствии. Красные, воодушевленные нашим незначительным числом и редким огнем, шли в нашу сторону. Их пули стали чаще «цыкать» мимо наших ушей. Мы уже подумывали об отходе, но Топорков, казалось, ничего не замечал. Он смотрел вдаль.
– Наконец-то, – воскликнул он. – Вот они.
Далеко в тылу красных лопнули шрапнели. Красная цепь остановилась.
– Это психологический момент. Нужно их атаковать немедленно. Наши полки слишком далеко… Ну, артиллеристы, шашки вон и пошли с Богом.
Полусотня и мы, артиллеристы, развернулись в лаву. Наш трубач протрубил атаку, и мы пошли, сперва рысью, потом перешли в галоп. Огонь красных усилился. Я пригнулся к шее Ваньки и, как в Урупской, потерял голову.
– Что ты кричишь? – сказал мне товарищ. – Все уже кончено.
Очень сконфуженный, я пришел в себя. Наша атака удалась. Человек 60 красных сдалось, несколько было зарублено, остальные бежали вдали. У нас было двое легко раненных.
Наши полки проходили мимо нас на рысях для новой атаки.