Сергей Волков – Возрожденные полки русской армии. Том 7 (страница 54)
В соседней палате лежал другой наш нижегородец – граф Алексей (Мумка) Мусин-Пушкин. Бедному Алексею отняли правую руку. Лежал он тихо, не жаловался, вел себя геройски. Был он, разумеется, слаб и бледен. Я мысленно перенесся в Петербург, где я так часто бывал в этой семье на Литейном проспекте, 17.
Выходя из госпиталя, я нахлобучил папаху, чтобы скрыть слезы, – нервы были, очевидно, несколько потрепаны… Дальше уже пешком добрался до окраины села. Шла стрельба. На высоком Царском кургане лежал у пулемета ротмистр Северского полка Леонид (Леня) Ермолов. Изредка садился и давал короткие очереди из своего «максима». Взобрался к нему. «Где наши?» – «Твои – тут совсем близко – вон там… Только бежать тебе придется шагов эдак двести и во всю прыть». – «Почему во всю прыть?» – «Да потому, что «они» почти рядом, рукой подать, у входа в галереи, и могут ухлопать в упор». – «Так как же быть?» – «Да как быть – лупи во весь дух, а я буду их поливать из пулемета».
Сказано – сделано, да не совсем удачно. На полпути споткнулся и упал. Упал, впрочем, удачно, за невысокое прикрытие, может, в пол-аршина высотой. Махнул Ермолову, что, мол, жив-здоров. Лежа осмотрелся: недалеко лежал наш солдатик. Подполз: «Что с тобой?» – «Ох, лихо, помираю… в живот, сволочи, саданули… водички, ради Христа…» Фляги у меня не было. Солнце пекло. Раненый тихо стонал (его вынесли, когда стрельба ослабела). Надо было решаться. Набрал воздуха в легкие, перекрестился и ринулся. Ермолов открыл огонь… Добежал к своим и узнал, что корнет Николай Старосельский, младший, тяжело ранен осколками ручной гранаты и что потери большие.
Под вечер огонь прекратился, жара стала спадать. Стояли мы под откосом, мирно болтали, курили, шутили – реакция после боя. Неожиданно где-то в тылу щелкнул ружейный выстрел, и пуля дала звонкий рикошет у моих ног. Другой выстрел: острая боль… правая рука повисла как плеть, пальцы свело, и они перестали двигаться. Этого еще не хватало! Выяснилось, что стреляли с колокольни церкви. Пуля тронула руку между локтем и кистью… Неизменный Ермолов снова открыл огонь, пока я добежал до кургана.
В больнице, где я оказался утром, уложили, впрыснули морфий. Через несколько дней под вечер пароходик доставил меня на Таманский полуостров.
Там в госпитале милейшая старшая сестра Щетинина поместила меня на матрасе рядом с койкой Николая Старосельского. Его рана была в плохом виде и сильно пахла. В углу палаты лежал Мусин-Пушкин, к которому дня через два приехала мать. Ему предстояла еще одна операция: руку должны были ампутировать уже у самого плеча (оба выжили и в дальнейшем уцелели).
На четвертый день пальцы у меня стали двигаться. Я вернулся в Керчь, где не без скрытой гордости нашил на рукаве первую золотую полоску – знак ранения… Между тем сопротивление противника в Керчи постепенно слабело. Назревало общее наступление на север – через Перекоп в Таврию.
Нас стали высылать в сторожевое охранение вдоль Керченского пролива. Степь цвела. В прозрачной морской воде мы ловили рыбу, не брезгуя даже плебейскими бычками. Получали из города в плетенных из лубка коробках небольшие копченые керченские селедки – лучшие в России. После каменоломен это был сущий рай… По ночам шагал я с карабином за плечами в сторожевом охранении. Всматривался в темную даль и прислушивался к ночным шорохам. Это было наше настоящее. Было и прошлое, но оно казалось бесконечно далеким…
Бой у Брянского завода записываю со слов нашего корнета Ивана Старосельского – брата Николая.
9 мая 1919 года один из двух Нижегородских эскадронов Сводного полка Кавказской кавалерийской дивизии был под командой осетина – ротмистра Константина Тускаева. Эскадрон был расквартирован в зданиях Брянского завода. Налицо были штабс-ротмистр князь Борис Абашидзе, корнеты Иван и Николай Старосельские, граф Алексей Мусин-Пушкин и Люфт. Там же находились казаки-пластуны, вероятно, сотни две…
Завод был недалеко от каменоломен, и потому особое внимание было обращено на усиленное сторожевое охранение. Окопы наши были в метрах 500—600 от красных… Решено было атаковать противника в пять часов утра. Мало кто из нас спал в эту ночь. Все же я наконец заснул. Разбудил меня разговор между Мусиным-Пушкиным и офицером Переяславского драгунского полка, фамилию которого не помню. Оба видели сны. Причем Пушкин видел во сне, что его ранило в правую руку, а переяславец – в левую. «Сон в руку» – как они острили… Что удивительно, это что после боя Пушкину отняли правую, а переяславцу левую руку! Ни тот ни другой в Сводный полк больше не вернулись.
В 4 часа 30 минут утра наши миноносцы и английские суда открыли огонь по окопам большевиков, а в 5 часов утра мы начали продвигаться. Я командовал одним взводом, а Пушкин – другим. Шли мы рядом и, как сейчас помню, в руках тросточки.
Пройдя шагов 200 по направлению к окопам противника, мы были встречены сильным ружейным и пулеметным огнем. Несколько драгун были уже ранены, как вдруг Мусин-Пушкин упал, хватаясь за живот: «Я умираю, дай знать матери в Новочеркасск!» Ему одна пуля попала в правую руку, раздробив локоть, а другая скользнула по животу, не причинив ранения; но удар был сильный, и он подумал, что ранен в живот… Я сорвал с шашки «индивидуальный пакет» и, сняв с Мусина-Пушкина шинель и китель, увидел, что правая рука его висит на связках и коже и что кровь хлещет вовсю. Я помнил еще из уроков военной гигиены в Пажеском корпусе, что в подобных случаях надо перевязывать руку выше раны, не затягивать слишком туго, чтобы кровь могла немного просачиваться, дабы избежать гангрены. Перевязав руку, как полагается, я приказал драгуну Ельникову, который лежал рядом со мной, чтобы он и еще двое драгун вынесли корнета Мусина-Пушкина до перевязочного пункта…
Собрал я драгун. Увидев, что потери большие, послал донесение ротмистру Тускаеву, командовавшему эскадроном, спрашивая указаний. Ответ был: «Немедленно взять Царский курган!» Это был высокий курган. На нем засели большевики с пулеметами. Рассуждать было нельзя. Двинулись вперед, забрали курган, оттуда спустились вниз, захватили еще несколько рядов окопов… Слева от нас наступали два других взвода, при них был мой брат Николай. Задача их была занять деревню Старый Карантин.
Сидел я в захваченном окопе, когда ко мне подошел драгун, посланный корнетом Люфтом (бывший вахмистр 3-го эскадрона), и сказал: «Ваш брат тяжело ранен и эвакуирован. Ранен также штабс-ротмистр Столыпин, который командовал левым крылом».
К вечеру, ввиду наступившего затишья, я отпросился у ротмистра Тускаева, пошел на пристань, где стоял пароход Красного Креста, и разыскал брата. Он был ранен в обе ноги пулей и гранатой, вырвавшей ему часть ноги от колена до паха. Брат мой отказался, чтобы ему отняли ногу, и хорошо сделал, так как сохранил ее до сих пор.
В августе 1919 года Сводный полк Кавказской кавалерийской дивизии выступил из города Александровска по направлению на северо-запад. Погода была солнечной. Шли мы медленно, потому что конский состав был разношерстный – наряду с довольно хорошими конями попадались какие-то жалкие крестьянские лошаденки.
Переночевали мы в небольшом селе и узнали, что в соседней деревне Гапсино стоят части махновцев. Мы с ними еще не встречались, но знали, что они воюют и против нас, и против красных, прикрываясь политическими лозунгами. Это была настоящая разбойничья банда.
Утром – это было 8 августа – мы построились, выслушали приказания. Шесть эскадронов двинулись с двух сторон в атаку на Гапсино.
Нижегородскими эскадронами командовал князь Сергей Львов. Шли против солнца по жнивью, подымая легкую пыль… сначала шагом, чтобы беречь коней. До Гапсина было версты две с лишним. Махновцы открыли беглый огонь, но стреляли плохо – брали слишком высоко…
Пройдя больше версты, перешли на рысь. Огонь усилился, и мы стали нести потери… Когда приблизились, пришпорили коней, выхватили шашки и завопили дикими голосами. Кто кричал «Ура», а кто просто крыл махновцев последними словами.
Традиция же нижегородцев всегда была идти в атаку молча, словно волки, что куда страшней нестройного «Ура». Что же поделаешь – не те времена…
Пули стали посвистывать мимо ушей, и, как всегда, казалось, что их куда больше, чем на самом деле. Упал взводный Каменев – хороший драгун, один из коренных нижегородцев… Рядом со мной скакал, пригнувшись к луке, матрос гвардейского экипажа, а дальше – бывший красноармеец. Скопище весьма сборное…
Несмотря на это, картина была все же довольно красивая и весьма «батальная»: пыль, крики, кони без седоков, стрельба – словом, все как полагается. Но лучше не сравнивать с 1914—1916 годами…
Атака велась в два эшелона в глубину. Стали уже видны цепи махновцев. Они залегли в тени, вдоль канав, за которыми росли высокие деревья… Вопрос, от которого все зависело: выдержат ли они или побегут? Если выдержат, нам будет плохо…
Не выдержали махновские нервы! Сначала двое-трое, а затем и остальные начали карабкаться через заборы, а мы карьером ворвались в ближайшие улицы… Началась рубка – шашка против штыка. Раздавались отдельные выстрелы, крики, ругань, звон шашек о стальные шлемы, стоны… Махновцы опять не выдержали и кинулись кто куда – за хаты, в сады, в высокую кукурузу…