Сергей Волков – Ренегаты (страница 30)

Мы едем весь день, ужинаем, запивая тушенку и сухари кипятком, останавливаемся на каких-то промежуточных станциях. Наступает ночь, поезд продолжает свой забег на север. Ничего не происходит. Оно и к лучшему, конечно, но вынужденное безделье доводит меня до бешенства. Черт побери, если бы я знал, что все так обернется, взял бы с собой пару книг с Земли. Это, конечно, лишний груз, но зато было бы не так скучно.

В полночь Костыль коротко сообщает, что сейчас моя очередь дежурить, и засыпает. От нечего делать я пытаюсь вспомнить какие-нибудь песни или стихи про поезда, паровозы и железную дорогу.

На ум приходит гленмиллеровский «Поезд на Чатаннугу»:

Эй, друг, постой, Здесь этот поезд на Чатаннугу? Здесь! Здесь! Путь номер пять. Друг, дай тебя мне обнять. Мне по плечу Поезд на Чатаннугу. Есть на билет – И сверху пара монет. Из Пенсильвании ты отбыл где-то в три сорок пять, В Балтиморе ты успел журнал дочитать, Блюда в ресторане, Пик твоих мечтаний – Ветчина с яйцом, что ел ты в Керолайне. Свистнет пару раз перед границей свисток, Виски выпил, и Теннесси уже недалек. Уголь весь заправить, Чтобы ход не сбавить, У-у… И в Чатаннуге ты, дружок!

Дальше я не помню, но память зачем-то выталкивает из глубин бессмысленную информацию о том, что американский городок Чатаннуга – побратим Нижнего Тагила.

А потом я вспоминаю тяжелое, жуткое стихотворение Смелякова «Паровозное кладбище»:

Кладбище паровозов. Ржавые корпуса. Трубы полны забвенья, свинчены голоса. Словно распад сознанья – полосы и круги. Грозные топки смерти. Мертвые рычаги. Градусники разбиты: циферки да стекло – мертвым не нужно мерить, есть ли у них тепло. Мертвым не нужно зренья – выкрошены глаза. Время вам подарило вечные тормоза.

Меня буквально передергивает от этих чугунных слов; от них веет могилой, смертельной одурью, чем-то нечеловеческим, громоздким и тяжеловесным, как Вторая мировая война:

Больше не раскалятся ваши колосники. Мамонты пятилеток сбили свои клыки. Эти дворцы металла строил союз труда: слесари и шахтеры, села и города. Шапку сними, товарищ. Вот они, дни войны. Ржавчина на железе, щеки твои бледны. Произносить не надо ни одного из слов. Ненависть молча зреет, молча цветет любовь. Тут ведь одно железо. Пусть оно учит всех. Медленно и спокойно падает первый снег…

…В районе четырех утра бужу Костыля, приваливаюсь к трясущейся перегородке и закрываю глаза. Мне кажется, что уснуть не удастся, но почти сразу я погружаюсь в сон, неожиданно крепкий, но тяжкий, как будто я болен.

В местечко Тусгол мы прибываем на рассвете. Я просыпаюсь от резкого толчка и тишины. Перестали стучать колеса, исчез выматывающий душу скрип. Только где-то в голове поезда слышится слитное шипение, словно все змеи мира разом приползли сюда, чтобы высказать обиду мирозданию за свою безногую жизнь.

По коридору, грохоча подкованными башмаками, быстро идет кондуктор, сменщик того ленивого парня, что сажал нас в Танголе. Лязгает дверца, в проем бьет свет фонаря.

– Господа, ваш путь завершен. Пройдите, пожалуйста, на платформу, вас ожидают. У меня приказ высадить вас здесь.

– А точно нас? – бормочу я спросонок, потирая ладонью ухо. – Это, наверное, ошибка…