Сергей Волков – 1918 год на Украине. Том 5 (страница 29)
Вскоре последовал разгром австро-германских армий, революции в Германии и Австрии и, как следствие их, частичное разложение австро-германских оккупационных армий на Украине, затем вынужденный уход их оттуда; незамена их союзническими силами; двойная игра союзников с гетманом и Петлюрой; восстание последнего на Украине и падение гетманского правительства.
В этом восстании вербовочные бюро Южной армии в разных городах и формировавшиеся при них некоторые небольшие части ее доблестно боролись с оружием в руках против украино-большевистских банд Петлюры, тщетно надеясь на обещанный приход и помощь союзников, и многие из них погибли в неравном бою, как и другие вооруженные отряды русских людей, надеявшихся еще спасти в лице Украины надежную базу для восстановления России. Союзники не помогли. Власть перешла к Петлюре и украинской «Директории», а русским деятелям на Украине оставалось лишь спасать свою шкуру кто как мог, ибо петлюровцы расправлялись со своими политическими противниками совершенно по-большевистски. Бежали они с тяжелой уверенностью, что союзники совершают непоправимую ошибку, предавая гетманскую Украину, что от Директории до торжества большевиков – один только шаг, и, увы, не ошиблись. Очень скоро выяснилось все бессилие Директории противостоять большевикам; достоянием последних скоро сделались сперва вся Украина, за нею Дон, а потом и Кубань, и Крым… Западноевропейские «демократии» торжествовали по всей линии, нас, «проклятых царистов», пытавшихся открыть им глаза на истинное положение дел в России, не слушали и слушать не хотели. Пусть же пеняют на самих себя, если у них среди русских эмигрантов осталось мало партизан: те, кто видел, что нарождалось на юге России в 1918 году и как все сделанное разлетелось во прах вследствие недомыслия союзников, как исчезали, одна за другой, надежды на спасение России от большевистского кошмара и во что она теперь, вследствие всего этого, превратилась, – те не могут питать сочувствия к тем союзным правительствам, которые допустили весь этот ужас! Теперь эти народы и правительства начинают как будто уже жалеть о содеянном, понимать свою ошибку, понимать, что были не правы, не слушая голоса тех, кто думал прежде всего о своей Родине, о России, а не об «ориентациях». Но не поздно ли?
Раздел 3
ОБОРОНА КИЕВА ОТ ПЕТЛЮРОВЦЕВ В НОЯБРЕ—ДЕКАБРЕ 1918 ГОДА
КИЕВСКАЯ ЭПОПЕЯ 1918 ГОДА[66]
События, разыгравшиеся в Киеве в ноябре и декабре 1918 года, неоднократно описаны участниками, и если я к ним возвращаюсь, то делаю это потому, что мне пришлось быть активным участником драмы, подробности которой почти никому не известны.
В ночь с 30-го на 31 октября (все даты по старому стилю) 1918 года мы с женой покинули советскую Россию. Переодетые крестьянами, абсолютно без всякого багажа, с транспортом мешочников, отправлявшихся на Украину за сахаром и мукой, проехали мы через нейтральную зону. Пограничный советский пост миновали благополучно, так как начальник его спал, остановивший же нас и собиравшийся обыскивать красноармеец, получив несколько «керенок», не только не стал ничего проверять, но, взгромоздившись на повозку, проводил до околицы.
Дальнейший путь наш лежал через Белгород и Харьков на Киев. В поезде между Белгородом и Харьковом пассажирских вагонов не было, ехать пришлось в теплушках; и первое, что нас поразило, – это большевистское настроение толпы. Разговоры в теплушке не оставляли сомнения в том, что гетману приходит конец и что это не произойдет безболезненно.
В субботу 3 ноября прибыли, наконец, в Киев; и первое, что бросилось в глаза, – это огромные афиши, на которых значилось: «Героем можешь ты не быть, но добровольцем быть обязан».
В Киеве положение было следующее. Немцы, только что подписавшие на Западном фронте перемирие, собирались уходить и во внутреннюю жизнь страны больше не вмешивались. Пользуясь этим, Петлюра поднял восстание, понемногу охватившее почти всю страну, и гетман оказался изолированным в Киеве. Своих войск у него не было, и для защиты города пришлось прибегнуть к формированию добровольческих дружин. Последних было много, и перечислить их здесь я не в состоянии, как не в состоянии обрисовать и то чрезвычайно сложное политическое положение, которое застал в Киеве.
Были немцы, располагавшие реальной силой, но умывавшие руки, был представитель Добровольческой армии генерал Ломновский[67], ничем решительно не располагавший, и был, наконец, гетман, отрешившийся от своей самостийности и поднявший русский национальный флаг, под сенью которого и начали формироваться дружины. Во главе войск стоял генерал граф Келлер.
Одной из самых значительных, вернее, самой значительной, была дружина, сформированная генералом Кирпичевым[68] и носившая его имя. Начальником его штаба был генерал Давыдов. Лев Николаевич Кирпичев, выпуска 1899 года из Константиновского артиллерийского училища, служил в лейб-гвардии Конной артиллерии и вышел в 1914 году на войну, командуя 2-й батареей. За бой 6 августа 1914 года у Каушен награжден орденом Святого Георгия.
К нему-то в штаб, на Прорезную улицу, и направил я свои стопы. Как и надо было ожидать, в дружине его состояли все находившиеся в Киеве офицеры лейб-гвардии Конной артиллерии, начиная с полковника Линевича[69], который заведовал хозяйством, и кончая капитаном Сахновским[70], который был начальником авиационного отряда.
Очень трудно с точностью сказать, что представляла из себя дружина по сравнению с частями регулярной армии. По количеству бойцов дружина едва ли превосходила полк, но начальник ее пользовался правами командира корпуса, и у него был многочисленный штаб. Дружина делилась на пять отделов, личный состав почти исключительно – офицеры. Отделы эти расположены были в разных частях города, имея первоначальной задачей охранение внутреннего порядка, и не предназначались для операций вне города. Меня Кирпичев сразу же назначил командиром первого отдела, приказав сменить генерала Иванова, деятельностью которого он был недоволен, считая его недостаточно энергичным. Вторым отделом командовал полковник Крейтон[71]; третьим – не помню кто[72]; четвертым – полковник Винберг[73] и пятым – полковник Гревс[74], в отделе которого находилось подавляющее большинство входивших в состав дружины офицеров гвардии.
Первый отдел, в командование которым я немедленно вступил, находился в низменной части города, называвшейся Подол и заселенной преимущественно беднотой и евреями. Штаб отдела помещался в большой реквизированной квартире, в которой жила небольшая часть офицеров, входивших в состав дружины, примерно человек сорок, и для них имелся очень хорошо оборудованный дортуар с кроватями, одеялами и постельным бельем. Большинство же дружинников жили у себя на частных квартирах, являясь в указанные часы для несения службы. Да и мы с женой поместились в реквизированной для нас комнате гостиницы «Прага».
Очень прилично оборудованная столовая, в которой дружинники питались даром, помещалась в одной из комнат квартиры того же дома, а для занятий в нашем распоряжении был большой зал какого-то не функционировавшего учреждения.
Вооружение состояло из винтовок с достаточным количеством патронов и нескольких пулеметов. Артиллерии в дружине Кирпичева не было совершенно.
Ознакомившись с личным составом отдела, я увидел, что в нем числится много офицеров значительно старше меня. Во-первых, был адмирал, которого я просил заниматься хозяйственной частью. Были почтенные командиры пехотных полков: Лалевич[75], георгиевский кавалер, и Колесов[76]. Последнего я просил быть помощником моим по строевой части. Адъютантом у меня остался адъютант генерала Иванова, поручик Лебедев, а через некоторое время пришлось создать должность начальника штаба, вернее, начальника канцелярии, и на должность эту я назначил Каспийского полка подполковника Сергея Семеновича Рябинина[77], сразу же обратившего на себя мое внимание как своей внешней выправкой, так и безукоризненным отношением к делу.
Сергей Семенович женат был на француженке, находившейся также в Киеве, и этой исключительной женщине я хочу посвятить несколько строк. Парижанка, она в момент объявления войны в 1914 году оказалась в России, проработала всю войну на фронте сестрой милосердия и тогда же вышла замуж. Сопутствуя мужу во всех испытаниях Гражданской войны, она в 1921 году вернулась на родину. В 1927 году овдовела и с тех пор всецело посвятила себя помощи русским эмигрантам. Деятельный член Русского Красного Креста, она регулярно посещала русских в госпиталях, хлопотала за них в различных учреждениях и никому не отказывала в посильной помощи. Вынужденная служить, она часть своего скромного заработка неизменно тратила на помощь нуждающимся русским и делала это скромно и без всякой огласки. С трогательным вниманием относилась она ко всему, что касалось России, и, войдя к ней, никак нельзя было предположить, что живет здесь француженка. Везде царские портреты, фотографии военных, погоны, значки и виды России. Скончалась она в 1960 году и похоронена с мужем на кладбище в Банье.
Через несколько дней после принятия мною первого отдела положение в Киеве стало угрожающим. Петлюровцы подошли к городу почти вплотную, и я получил приказ, оставив на Подоле лишь нужное число офицеров для окарауливания помещения, выступить с отделом. Противник подходил с запада от Фастова, главным образом вдоль железной дороги. Командовал войсками, состоявшими из галичан и называвшихся «сечевыми стрельцами» австрийцев, полковник Генерального штаба Коновалец[78], и говорили, что в роли начальника штаба состоял при нем Отмарштейн – лубенский гусар.