Сергей Вольф – Кто там ходит так тихо в траве (страница 37)

— Я и есть Петрович, — сказал он.

— Я только к тебе хочу, Петрович, — сказал я.

Я просидел у него опять не знаю сколько. «Чик-чик-чик», — чикали ножницы. А он рассказывал. И было мне ни до чего. И мне даже самому не понятно, отчего я вдруг спросил:

— Петрович, а у тебя есть еще кто-нибудь, кроме тебя?

— Как это?

— Ну, так… Мама, дедушка…

— Есть, — сказал он. — Другие. Жена у меня есть и дочка. И все. Больше никого. Жена и дочка.

— А жена у тебя какая?

— Ну какая… Она инженер.

— А была кто?

— И была инженер. Всегда.

— А дочка?

— А дочка — балерина. Ей сколько и тебе лет.

— Здорово, — сказал я, — и уже балерина? Петрович, пойдем как-нибудь гулять, ты, твоя дочка и я.

— Зачем же дочка?

— Как зачем? А то они будут сердиться, что ты со мной гулять пошел.

— Может, и не будут, — сказал он. — Все. Готов полубокс. Полюбуйся. А теперь иди. Очередь! — крикнул он. — Заходи, — добавил он мне.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

А я заболел. Эх, и зачем только я заболел?! Ненавижу грипп. Ненавижу ангину. Все болезни ненавижу. Зачем они? Я долго проболел, недели две. Целую вечность.

А он почему-то был какой-то не такой, когда я пришел. Я даже подумал, что он просто не узнал меня, заросшего и худого. Он усадил меня в кресло и спросил, и голос у него тоже был какой-то не такой:

— Где же ты был так долго? Совсем пропал.

— Я болел, — сказал я.

Он ничего не ответил и стал стричь меня. Он стриг меня долго-долго, медленно-медленно и все молчал. И я почему-то боялся заговорить. Потом он нагнул мою голову над раковиной и налил на макушку что-то холодное и пахучее.

— Надо голову помыть, — сказал он.

— Это дорого? — спросил я.

Но он ничего не ответил. Он молча намыливал мою голову. Было ужасно странно и неловко от всего этого.

— Петрович, у меня же денег не хватит, — сказал я откуда-то из раковины, из-под пены.

— Какие деньги?! — сказал он сердито. — Какие еще там деньги?! Не говори глупостей.

Он молча полил мне на голову теплой воды, потом снова намылил и снова полил. Потом еще раз. И все медленно.

— Будешь у нас красавцем, — услышал я его странный голос.

Мне вдруг стало страшно и тоскливо. Только не Петровича страшно… А чего, я и сам не знал.

Он достал из ящика какую-то блестящую улитку с трубой, провод от нее вставил куда-то за зеркало, улитка зажужжала, он поднес ее к моей голове, и я почувствовал, как сильно она дует теплом.

— Это фен, — сказал он. — Будем сушиться.

Он долго сушил меня и все молчал. Потом выключил улитку, достал коробочку с пудрой и попудрил мне шею. Я даже покраснел.

— Ладно... молчи, — сказал он и стал меня причесывать. Он причесывал меня долго и аккуратно, после взял со стола одеколон с кишкой и грушей и стал лить одеколон мне на голову.

— Петрович, — заговорил я, — зачем же... у меня же...

Но он ничего не сказал. Я поглядел в зеркало и увидел, что он не смотрит на меня, а сам все нажимает и нажимает на грушу, а одеколон все льется и льется, вот уже и за ворот мне полился и на лицо и все льется и льется...

Петрович вдруг быстро поставил на стол одеколон, почти пустую бутылку, и стал быстро-быстро меня причесывать: раз-два, раз-два, раз-два!

— Все. Все готово. Теперь уже все, — говорил он. — Все. Не вздумай платить. — Потом вдруг встал между мной и зеркалом и поглядел на меня. А я на него.

— Все, — сказал он. — Полный порядок. Ай, да красавец! А я уезжаю. Прощай. Может, и не увидимся.

— Куда? — спросил я. — Куда же ты уезжаешь?! Надолго? Навсегда?

— Да, — сказал он. — В Хабаровск. Жене там дают квартиру. Она будет самый главный инженер. Все. Прощай. Иди, парень. Следующий! — крикнул он, поднял меня с кресла и подтолкнул к выходу.

Я оделся и вышел на улицу.

Я стоял перед парикмахерской, держа в руках шапку, и не уходил. Потом он сам вышел, в своем белом халате.

— Иди, — сказал он.

— Иду, — сказал я. — Ладно.

— Иди-иди. Ну, чего же ты стоишь?!

— Иду, — сказал я, — уже иду.

Он повернулся, и дверь за ним закрылась. Я пошел домой.

Я шел мимо «Все для малышей» и «Канцтоваров».

Мимо магазина «Синтетика» и мимо бани.

Мимо детсада № 66.

Мимо «Пышек».

Потом постоял немного на углу Летной улицы.

Потом возле булочной-кондитерской.

«Чик-чик-чик, — прошептал я, закрыв глаза. — Чик-чик-чик. Лети, мой корабль. А вот и мой дом. Чик-чик-чик».

Рыба, большая, как лошадь

Папа очень рано разбудил меня.

— Что?! — закричал я. — Что-о?! Проспали все на свете?! Быть не может!

— И не проспали, — сказал папа. — Не кричи. Всех разбудишь. Ешь, пей быстренько и пошли.

Да мог ли я есть и пить не быстренько? Мог ли я не торопиться, если я полгода мечтал об этом дне, об этом утре, лучше сказать, о первой рыбалке в моей жизни?

— Ты только не торопись, когда она окажется на крючке, — говорил мне папа еще зимой. — Тяни осторожненько-осторожненько.

— Ладно, — говорил я. — Уж я постараюсь. Ждать только долго — целых пять месяцев.

— Это верно, — говорил он и вздыхал. — Трудно ждать, трудно. То одно, то другое, сколько лет прошло... Ничего, теперь выберемся на дачу и половим как следует. Там, куда мы поедем, знаешь, какие рыбины в речке есть, я ловил, я знаю, там ого какие лошади на крючок попадаются, поверь мне.

Мы шли по узенькой тропиночке в лесу, было совсем еще рано, и все вокруг поэтому было серое и темное, и елки все время кусали меня за голые ноги. Кругом стояли сосны, могучие, как дубы, и маленькие елочки, совсем еще не кусачие. Птицы спали, и только всего две птички разговаривали между собой. Одна говорила другой приблизительно так: «Фрру-тиф-тиф-тата», а другая ей отвечала: «Тиф-тиф-та-та-торр». Они тихо разговаривали, чтобы никого не разбудить, лично я себе это так объясняю. И колокольчики по обеим сторонам тропинки совсем не звенели, — видно, тоже спали, или я просто не слышал, потому что сердце у меня колотилось ужасно. Я нес удочку как надо, толстым концом вперед, чтобы тоненький, не дай бог, не сломался, если я случайно им во что-нибудь ткну, и я спросил у папы: