Сергей Вольф – Кто там ходит так тихо в траве (страница 3)

— Я никогда не видел, — сказал я.

— Но он же не замерз, льда нет, — сказал этот человек возмущенно.

— Ну и что? — спросил я. — При чем здесь лед?

— Зимой я ловлю здесь рыбу, — сказал он.

— А летом? — спросил я.

Он посмотрел на меня с подозрением.

— Не признаю, — сказал он. — Только зимой. Запомни — не признаю. Не признаю, понял? Запомни это. Только зимой я ловлю рыбу.

И он выбежал из парадной, юркнув куда-то влево. Я выглянул и поглядел ему вслед и увидел, что дождь перестал, и тогда я пошел на залив. Я еще подумал, не поехать ли мне обратно, чтобы посмотреть разные замечательные места, но меня так и тянуло на залив, к тому же, подумал я, эти замечательные места находятся далеко друг от друга, и я опоздаю домой; я не знал еще тогда, что Эрмитаж, и «Аврора», и Петропавловка, и Исаакий — все рядом.

На заливе было пустынно и тихо, дождь почти перестал, только немножечко прыгал по воде, и я пошел вдоль воды, по мокрому песку, глядя, как вдалеке, на горизонте, медленно плывет малюсенький кораблик с длинным хвостом дыма из трубы.

Как же это все получается? И почему я хочу сделать что-нибудь одно, а выходит наоборот, вообще по-другому? В школе я незаметно хотел поглядеть на девочку, но она-то все заметила, еще хуже — на ее глазах я налетел на директора, именно мой, а не чей-нибудь портфель должен был вырваться из руки и не просто упал, а именно кому-то на голову. Всего один раз я был в новой школе, я ничего особенного специально не сделал, а некоторые уже смотрят на меня с улыбочкой.

Я обернулся и увидел, что какой-то человек быстро идет вдоль воды в мою сторону, а ведь никого не было, и мне так хотелось побыть в одиночестве. Он вскоре нагнал меня, и я увидел, что это тот самый человек, который втащил меня в парадную.

— Не могу успокоиться, нет, — сказал он, часто дыша от быстрой ходьбы. — Нет, не могу. Я должен еще раз сказать тебе, что не признаю летнюю ловлю. Только зимнюю. Только зимнюю. Это знают все! — крикнул он. — Все! И до́ма. И в коллективе трампарка. И многие другие. Как ты мог высказать такое глупое предположение! Я бы сказал — обидное предположение.

— Я не хотел вас обидеть, простите, — сказал я и вдруг повернулся и побежал.

Я бежал и думал, что опять вот получилось не так, я вовсе не хотел его обидеть, такого и в мыслях у меня не было, а все же обидел. За что я его обидел? Ужасно глупо, но было очень стыдно, поэтому я и бежал от него и еще потому, что мне хотелось побыть одному.

Я бежал долго, и когда обернулся, его уже не было. Опять было пусто на берегу. Но я все равно не мог успокоиться. А вдруг кто-нибудь другой придет? Ну и что же здесь такого, подумал я, что же здесь плохого? Нет, все же, наверное, я на самом деле необщительный.

Ночью я увидел удивительный сон. То есть сам-то по себе он был сон как сон, довольно-таки обычный, но удивительно приятно было его смотреть, потому что он был про Сибирь, про тот городок, где мы жили.

Там у нас, в этом городке, была одна собака, не у меня лично, а у одного мальчика из нашей школы, с очень смешным именем собака, ее звали Табуретка. По виду ей это имя абсолютно не подходило, она была здоровенная, помесь овчарки с еще какой-то другой огромной собакой, но вот если на нее сесть и, допустим, почитать книгу часок-другой, или просто так сидеть, она стояла совершенно неподвижно, как вкопанная — отсюда и имя.

Но главное-то было не в этом. Главное, она, эта Табуретка, умела кататься на лыжах. Конечно, в это трудно поверить, но так оно и было. С больших гор она не ездила, она не боялась, нет, просто ей было на лыжах не удержаться, а вот с маленьких горок или со средних — это пожалуйста, запросто. Делала она это так. Кто-нибудь становился на лыжах наверху горки, а она пристраивалась к нему на лыжи сзади: левые лапы — передняя и задняя — на левую лыжину, правые — на правую, а потом вместе с лыжником мчалась вниз. Замечательная, по-моему, собака.

И вот я увидел во сне, что мы с ней едем со здоровенной горы. Только все наоборот: она стоит на лыжах впереди (и для каждой лапы у нее отдельное крепление, всего четыре), а я сзади и держусь за ее хвост. Мы страшно разогнались, так что у меня даже сердце заныло, и вдруг — р-раз! — и взмыли в воздух, наверное, там, внизу горы, была маленькая горочка, бугорок, — получилось что-то вроде трамплина. И вот мы летим все выше и выше в небо и не приземляемся вовсе, как это бывает, когда на самом деле прыгают с трамплина, а все выше и выше, пари́м, и внизу все такое маленькое-маленькое, и дома, и весь наш городок, и ребята и девчонки из нашей школы, а мы летим с Табуреткой как на самолете, и я машу ребятам рукой, и так нам с Табуреткой хорошо, что и я хохочу от счастья, и она хохочет, представляете, даже она, собака, и то хохочет!..

И тут я проснулся.

До чего же тоскливо было лежать в незнакомом городе, в незнакомой квартире в темноте. Чтобы не разбудить Зику, я встал тихонечко, вышел на кухню, зажег свет, сел на стул и принялся есть холодную котлету. Я ел эту холодную котлету и думал, что утром опять в школу, и смотрел в окно, на темную улицу и на дождь. Но в окне и наша кухня была видна тоже — в стекле все отражалось: и горящая лампа, и стол, и буфет, и я с холодной котлеткой, и дверь в коридор, и газовая плита, и я увидел, как дверь в кухню открылась и вошел папа в пижаме и с сигаретой во рту.

Я не обернулся.

— Не спишь? — спросил он. — Почему?

— Так, — сказал я. — Не спится.

— A-а, есть захотел! — сказал он.

Он сел рядом со мной, положил сигарету в пепельницу и стал отщипывать пальцами кусочки котлеты, которую я держал в руке, и задумчиво класть себе в рот.

— Как дела в школе? — спросил он.

— Ты уже спрашивал, — сказал я.

— Ах, да-да, действительно, я забыл. Голова кру́гом идет, все думаю.

— Ты поэтому и не спишь?

— Да.

— А о чем ты думаешь?

— О работе.

— Что, неприятности?

— Нет, не то слово. Просто неполадки.

— Может, ты необщительный?

— Кто — я? Да нет. Я общительный, и это здесь вообще ни при чем, потому что, хоть работа и новая...

— Ты, как и я, новичок, — вставил я.

— ...но люди все равно знакомые. Ты ведь знаешь, я тыщу раз летал сюда в командировки. Здесь дело в другом.

— А в чем же дело?

— В установке. У нас одна установка не получается. Ты вряд ли поймешь, но установку можно собрать так и эдак, в зависимости от того, из чего мы будем первоначально исходить. То есть — существуют два пути. Какой выбрать?

— Выбери один какой-нибудь.

— А второй куда деть?

— Ну, выбери второй.

— А куда мы денем первый?

— Выбери оба, — сказал я глупость.

— Я понимаю, ты шутишь, — сказал папа. — Только мне-то не до шуток.

— Выбери путь, который лучше, — сказал я.

— Они оба хороши. Совершенно одинаковые. Мы считали.

— О! Придумал! — сказал я. — Конечно, если они совершенно одинаковые, эти пути.

— Что? Что? Говори скорее!

— Киньте монетку, — сказал я.

Он вздохнул и сказал:

— Это не по науке. Я съел у тебя всю котлету. Ну, я пошел спать.

И он ушел из кухни.

Я погасил свет и еще немного посидел в темноте, глядя на дождь за окном, потом тоже пошел досыпать.

Папа не спал. Я заглянул в щелочку их с мамой комнаты: горела настольная лампа, папа сидел в пижаме за столом со своей специальной линейкой в руке, и что-то бормотал, и стукал этой линейкой себя по носу.

— Громов, — сказала учительница по географии, и все, кто сидел впереди меня, обернулись и стали смотреть на меня, да и те, кто сзади, я думаю, тоже. Но я почему-то не шевельнулся.

— Ну, Громов. Что же ты? — снова сказала учительница, и только тогда я встал, хлопнув крышкой парты.

— Здесь! — сказал я.

В классе зашумели, а кто-то хихикнул, потому что смешно было говорить «здесь», — просто меня вызывали отвечать урок.

Но я никуда не шел, а стоял на месте.

— Ты можешь отвечать урок? — спросила учительница. — Хотя это не обязательно, потому что ты новенький, да еще опоздал к началу учебного года.

— Могу, — сказал я. — Урок я выучил.

— Ты учти, что это не обязательно, — сказала она, — раз ты позже всех пришел в этом году в школу. Потом ты новенький и еще не привык, ведь правда? Ну, ладно, садись. Я тебя в другой раз вызову. Готовься к урокам как можно серьезнее. Садись.