Сергей Вольф – Хороша ли для вас эта песня без слов? (страница 1)
Сергей Евгеньевич Вольф
Хороша ли для вас эта песня без слов?
Вслушайтесь-ка в эти слова!
ХОКУТО НО КАДЗЭ.
АСГАРДВЕР.
БУЛЛЗ АЙ СКВОЛ.
ТУНДУК ШАМАЛЫ.
ФРИМАНТИ ДОКТОР.
ЭЛЬВЕГУСТ.
КРУГОВЕРТЬ или ВЕТЕР-КОЛЕСО.
ЭР-ЧЖИ-ЧЖИН-ФЫН.
ФРИГОРИФИКО.
ТЬЕМПО ДЕЛЬ МОНТЕ.
САУТ-ИСТЕР ФОЛЛВИНД.
МАТАИ-ЛОУЕРАИ.
ТЕХУАНТЕПЕКЕРО.
Это все ветры. Слова, обозначающие какой-то один определенный ветер. Слова японские, норвежские, английские, киргизские, русские, шведские, китайские, на древнем языке ацтеков, итальянские, испанские, полинезийские. Это все ветры!
И эти слова что-то вытворяют со мной. Я даже специально не закрываю глаза, когда произношу их вслух, — чтобы не задохнуться от дрожи. Нет, я серьезно, вполне честно.
Когда я был еще шкетом, лет восьми — десяти, ничего подобного со мной не происходило. Просто нравилось море и всякие морские дела, пираты, путешествия.
Помню, в день моего рожденья, в августе, когда мне исполнилось двенадцать, я болтался один по грязному берегу залива в Лахте. Блажь на меня нашла какая-то, и я умчался на несколько часов из дома. И вдруг далеко на фарватере появился большой белый бермудский парус и, обогнав грузовые суда, растаял в небе. Меня затрясло от волнения. Это было с полгода назад.
1
Если солнце шпарит не слишком сильно, ветер слабый, а маленькие волны плюх-плюх-плюх! — и потом снова — плюх-плюх! мягко так шлепают в борт парусника, а ты лежишь на крытом носу, запрокинув лицо и зажмурившись, то что же может быть лучше на свете? Ну
Парусник слегка покачивается, вздрагивает, и даже то, что ты знаешь, что он напрочь привязан к бонам яхт-клуба и совсем рядом, недалеко, пахнущие горячим асфальтом улицы и троллейбусы и тьма-тьмущая народу, в которой иногда кажется можно навсегда потеряться, — даже это почти не меняет дела: так шикарно лежать на крытом носу парусника, закрыв глаза, и тихонечко млеть.
И вот ты млеешь, млеешь и вдруг слышишь сквозь полусон, как что-то залопотали, забегали по яхте люди, смех, хлопанье ладошек по плечам, потом мягкий толчок, тут же сразу — резкий и глухой, но несильный, а огромный такой, большой звук встрепенувшегося паруса, и — только не открывай глаза, нет-нет, не открывай, пого́ди, погоди, вытерпи хоть полчасика, а вот теперь открой: залив, кругом залив, и яхт-клуб, и вся земля откатились немного назад и вбок, постепенно превращаясь в длинную, выгнутую, кое-где с горбинками полосу. Ветер усиливается, начинает петь в такелаже, высоким таким звуком, пронзительным, сладким до ужаса; поскрипывает мачта; то сильнее, то глуше, чередуясь, шуршит по носу парусника вода, и сложные разнообразные струйки и пузыри возникают вокруг пера руля и исчезают потом за кормой, тают, лопаются, растягиваются в пленку…
…Ничего этого нет на самом деле: ни лодки, ни паруса — одни мои фантазии. Именно что фантазии, никакие не мечты. Просто иногда на меня находит, накатывает… Знаю я эти мечты и мечтателей. Умные, лихие люди. Довольно практичные. Им в раннем детстве уже сообщили, что мечта так и останется мечтой, манной кашей, размазней, если сидеть сложа руки. Так что они со щенячьего возраста знают, что к чему, что мечтать, — это, брат, значит действовать, и пулей летят в разные там специальные свои кружки и квадратики. Некоторые даже толком не успевают размечтаться и, только просидев в своем этом кружке пару лет, соображают, что все это им на самом деле неинтересно, что они просто несколько погорячились… Так что я никакой не мечтатель. Фантазии, завихрения в голове, — это да, это у меня есть; раз в месяц действительно какой-то бес меня, бедного, прихватывает, я вижу серое море, сильный ветер, пену за бортом, катамаран и себя на нем — и меня начинает трясти от волнения, волосы дыбом на голове, мурашки; потом все проходит.
Вот мой брат Митя — этот похож на мечтателя. Пятнадцать лет, взрослый уже, а — погляди — витает в облаках: хоккей, рок-ансамбли, девчонки — нет, это его не трогает, не занимает, «не колышет», как сказал бы Стив. Так сам в себе, замкнутая система, сосредоточен. И зря не болтает, ни разу я не слышал от него, что он о чем-то мечтает, — верный, на мой взгляд, признак настоящего мечтателя высокого класса.
А вообще-то жаловаться мне нечего, не на что, даже нескромно было бы: квартет у нас собрался отличный («неслабый», как опять-таки сказал бы Стив). Впрочем, «собрался» — это я ляпнул. Точнее, встретились когда-то на вечеринке (а, может, и на пляже — я никогда не расспрашивал) молодой музыкант по имени Валера и Риточка, судя по фотографиям, очень красивая девушка. Они быстро образовали пару и, постепенно превращаясь (он — в профессионального эстрадного музыканта, а она — в программиста), превратились наконец, прежде всего, в Митькиных, а потом, попозже, и моих папу и маму. Так что наш квартет возник не сам по себе, а благодаря им. Интересно, были бы мы — я и Митяй — другими, несколько иными, если бы папа и мама любили друг друга больше или, допустим, меньше, когда расширяли свою семью. Но опыт, эксперимент здесь не поставишь, невозможно, так что остается только ломать голову. А ломать ее, пожалуй, бесполезно, к тому же она одна, эта голова, на все случаи жизни, и ей и без того достается, ей есть от чего ломаться и скрипеть, по крайней мере — моей.
2
Представьте такую картину. Весь наш класс, ну, почти весь, едет в цирк. И вот мы стоим на трамвайной остановке, валяем дурака, шутим, хохочем, а трамвая все нет и нет. И вдруг я быстро перехожу рельсы и вскакиваю в трамвай, идущий в противоположную сторону. «Куда, Егор?! Ты что?!» кричит мне наша Алла Георгиевна, но я уезжаю. Я еду, сам не знаю куда, еду долго, молча, затаившись, о цирке я и не вспоминаю и приезжаю наконец туда, куда мне и хотелось, к каким-то одиноким, очень высоким и еще незаселенным темным жилым домам, к каким-то свалкам, болотистым пустошам и бледной полосе залива далеко за ними. Короче говоря, я соображаю,
Подобных историй со мной происходит тьма, ну, честно говоря, не тьма, конечно, но достаточно много.
Тогда, на этой пустоши (уже вечерело) я и не сомневался вовсе, что мне надо добрести до залива. Он был не рядом; я пошел, довольно-таки даже быстро, по заболоченной земле, по лужам, по скользкой, в грязи, траве, мимо каких-то прогнивших ящиков, жестяных банок, раскуроченных лодок, ржавых сеток каких-то, проволоки; что-нибудь то и дело вцеплялось мне в джинсы, несколько раз я скользил, падал… я шел быстро.
Наконец я остановился возле самой воды. Все было серым кругом, чуть более светлая вода, с длинной, рябой от легкого ветра, розовой закатной полосой. Иногда, но не в заливе, а в лужах за спиной, раздавались маленькие всплески, какие-то всхлипывания. И опять тишина. Никого не было. Вроде как перышко или кусочек поролона медленно плыл вдоль берега метрах в двадцати от меня. Не глядя, я нащупал ногой щепку, нагнулся, поднял ее и швырнул подальше в воду. Плюх. Круги по воде. Мелькнула перед глазами какая-то маленькая черная птичка. Щепка тихо тронулась по течению. Я глядел, как она медленно уходит влево от меня, немного удаляясь от берега. Иногда она почти исчезала в набегающей ряби, снова возникала, уже менее различимая вдалеке, потом опять скрывалась. Постепенно она таяла в полутьме, едва различимая. Наконец и вовсе исчезла. И тут же я почувствовал: все, баста, дело сделано, — и успокоился. Будто действительно сделал какое-то важное, необходимое, давно задуманное дело. Ну не смешно ли?!
Засыпая, потом я опять видел залив и медленно плывущую по нему мою щепку, окруженную почему-то бледным зеленовато-фиолетовым сиянием. Вдруг громыхнул цирковой джаз-оркестр, мелькнуло лицо клоуна, акробаты под куполом в свете прожекторов, остро так, как неожиданная вспышка, лицо девчонки в трамвае, когда я возвращался, — и сразу я уснул. Утром ее лицо я уже не мог вспомнить никак, как ни старался. Разве что помнил, как ясно оно мелькнуло на моем внутреннем экране перед сном.
3
Он сказал мне (а сам небрежно так стал царапать ногтями молнию на моей куртке).
— Странно, — говорит, — как это ты прошел мимо моего внимания.
Сказал утвердительно, но все равно получалось, что как бы спросил. Будто, видите ли, я знаю, почему я прошел мимо его внимания, тем более что я мимо него вовсе не прошел: мы тыщу раз виделись. Но что-то ответить мне было нужно, не молчать же. А меня всего потряхивало. От ненависти, от страха? Нет, в этом я тогда разобраться не мог. Да и сейчас не могу. Конечно, потряхивало и от того, и от другого — но от чего больше? Хотелось бы, чтобы страха было поменьше, тютельку, капелюшечку, но тогда почему от ненависти я слабею?
Кое-как, через силу, скорее всего, неубедительным каким-то голосом я произнес вроде бы верный текст.
— Вчера еще, — говорю, — я был малозаметен. Внезапно подрос, за одну ночь.
— Да-а? — Ехидно так улыбаясь. — Будто бы? Ну ничего, ничего, ты подходи ко мне, не стесняйся…
Бог ты мой, сколько замечательных ответов есть на эту его фразочку! Мол, что там, не в стеснении дело, лень просто. Или — еще лучше! — ах, ах, я так стесняюсь, так стесняюсь, что это, видно, уже до гроба и вряд ли я когда-нибудь подойду. Но я сказал бестолково, явно нервничая и довольно грубо, неумно: