Сергей Вербицкий – Братья Карамазовы. Том 2 (страница 3)

– Ну и холода напустил, право, что с тобой сделалось? Да и хватит победных реляций, господин ангел, я этого не люблю. Дело еще не сделано, потому попридержите, я тебя попрошу, а то сглазишь. Я всего лишь просто верю в хорошее и думаю, что не зря живу, не зря пропадаю. Хочу сделать что-нибудь этакое, чтобы помнили меня. Вот и все, а ты идеалист, идеалист.

– Не буду больше, не буду, простите меня. А вы еще к тому же и суеверный. Я же придерживаюсь другого мнения: чему быть, того не миновать, главное, чтобы воля, так сказать, была.

– Хорошо излагаешь.

– Да я, собственно, о другом еще хочу у вас узнать.

– О чем?

– Кто вас рекомендовал в «Народную волю» и что вас подвигло пожертвовать своим капиталом на ее финансирование? Вы, Иван Федорович, который стал не согласен с планом Божьим, говоря о всеобщем счастье, отреклись от Него и готовы перейти на нелегальный образ жизни, это же от самой жизни отказаться.

– Так, все по порядку, придержи нетерпение свое, все узнаешь.

– Да, да, во всем нужен порядок.

– Вот именно. Ты очень непонятливый, я уже говорил, что хочу сделать что-нибудь этакое, чтоб запомнили на все времена. Я давно искал случая проявить себя и для этого готов пожертвовать не только своим капиталом, но и жизнью своей. Теперь о том, как я вошел в «Народную волю». Странно, что ты об этом не знаешь, ты же ангел.

– Всякое бывает, вы уж поверьте.

– Так вот, недели полторы назад я, как всегда, совершал свой утренний променад и вижу – стоит маленькое существо. Пригляделся – девица с лицом мальчишки, коротко подстриженная, потом уж я узнал, что ей уже двадцать восемь, но мне так не показалась. Так вот, стоит, вся замерзла, а я возьми к ней и подойди, и упади около ее ног, будто поскользнулся. Она давай меня поднимать, а я ей – спасибо и пятисотрублевую ассигнацию даю, и спрашиваю: «Как зовут тебя, детка?» Она оторопела сначала: «Да вы что, да не стоит это того», а я настоятельно говорю: «Бери!!» Тогда румянец выступил на ее щеках, и она дрожащими от холода и волнения руками взяла и сказала, что зовут ее Софья Перовская. Тогда я ей еще тысячу даю и приглашаю в ресторацию согреться и откушать, она, как кредитку увидела такую, совсем дар речи потеряла, потом, прокашлявшись, и говорит: «Да я таких и денег-то не стою». А я ее так грозно спрашиваю: «Так что, пойдёшь?» «А куда я денусь?» – отвечает мне тихо. Посидели мы в ресторации, она поела, оттаяла, собралась с мыслями и говорит мне: «Ну что, господин хороший, пойдем ко мне? Я благодарность помню». Собрались мы и пошли. Она квартировала у первой роты Измайловского полка. Пришли к ней, и тут вся моя дремавшая страсть разом выплеснулась, она даже и не сопротивлялась. Надо сказать, что до этих дел она оказалась большой мастерицей. Откуда у нее, не знаю, видимо, природный талант. Ее страсть отличается тем, что она как животное, не позволяя себя брать, а берет сама мужчину, да так, что у того сил потом больше не остается, а она, наоборот, еще более неуемной становится. Так что я был сражён ею наповал, никогда не мог подозревать, что в женщинах может быть такая неистовая силища. Потом она мне рассказала, что на Невском сторожила проезда кареты царя, что она из «Народной воли», и готовят на него покушение. Вот тогда я и загорелся этой идеей и сказал, что я хочу примкнуть к их организации. Она потребовала отречься от Бога, я тут же согласился и воскликнул как безумный: «Я отрекаюсь от Бога и более в Него не верую!!!» Вот так теперь хожу к ней, и вроде ничего на первый взгляд в ней нет, а разговоришься – и страсть просыпается во мне, и хочется немедленно ею овладеть. Да, забыл сказать: она тогда же и пожаловалась мне, что их организация нуждается в деньгах. Я и на это согласился, отказаться уже у меня не было возможности. С ней у меня началась новая жизнь, и я нисколько не сожалею, что мне придется еще и от этого гниющего мира отказаться. Ничего в нем хорошего нет.

– Мир погубят похоть и деньги.

– Может быть, а пока поживем еще.

– Конечно, поживем, ведь даже в аду, смею вас уверить, можно жить. Чем себя современный человек и тешит: сегодня-де, главное, поживу как хочу, а там если и есть ад, то приму мучения, но, верно, жизнь-то будет, а больше мне ничего и не надо. А помните ли вы, многоуважаемый Иван Фёдорович, дело Веры Ивановны Засулич, которая пятого февраля семьдесят восьмого года стреляла из револьвера в петербургского градоначальника, генерала от кавалерии Федора Федоровича Трепова, тяжело ранив того в живот?

– Да, я читал в газетах.

– Так суд присяжных помиловал ее. Оправдал, невиновна, мол! Каково, а! Следовательно, разрешили убийство по совести! И как ликовала вся Европа, а вместе с ней и вся наша интеллигенция.

– И что? Я тоже радовался.

– А вот что, Иван Федорович: если у вас есть страх, а при свершении крупного дела всегда присутствует подленькая боязнь чего-либо, так будьте покойны: публика петербургская на вашей стороне, быть может, не явно, но втихую, секретно, так сказать. Вы понимаете меня?

– Да. Но страха никакого нет во мне. Я глубоко убежден в правоте моего поступка.

– Вот и хорошо, уважаемый Иван Федорович, а я вас могу заверить, что если окончите дело положительно, то впишете себя не только в петербургскую летопись, но и в историю Российской империи.

– Хотелось бы верить. А знаешь, почему я с тобой так откровенен?

– Нет.

– Да потому что ты моя фантазия, мне же об этом, просто не с кем поговорить, а у меня все клокочет внутри. Смерть как хочется поделиться. Теперь же я высказался до конца, и в знак моей благодарности к тебе я позволю себе еще одно маленькое откровение. Я так легко и быстро принял эту идею об убийстве царя, потому что сам уже участвовал в убийстве и остался безнаказанным, переступил черту. Психологически, так сказать, только намекнул лакею Смердякову, моего незаконнорожденного брата, что было бы хорошо, если б отца не было, если Бога нет, то все позволено, а тот, неверующий, возьми и убей, а потом повесился, не смог выдержать. Понимаете?! Пострадал же за все мой старший брат Дмитрий, все страсть его неуемная, чересчур эмоциональный. Держать нужно себя, держать, но я его в беде не оставил, все-таки брат. Я ему побег устроил и теперь даже не знаю, жив ли он или нет. Вот так, – и тут Ивана Федоровича неведомая сила буквально повалила, и он тут же заснул.

ПОД УТРО

В смутных сомнениях блуждал разум, весь удрученный печальными мыслями, Алексей Федорович покинул собор Казанской Богоматери в четвертом часу утра. Извозчика он брать не стал, а пошел медленно по Невскому в сторону Знаменской площади. Квартировался он с Lise и Екатериной Андреевной в шести комнатах доходного дома купца Можаева у Николаевского вокзала. Когда к Lise подошло ее совершеннолетие, они с Алексеем Фёдоровичем решили венчаться, тогда он чуть ли не каждый день бывал у нее. Молодые с придыханием ждали этого дня. И когда время пришло, они предстали перед госпожой Хохлаковой, прося у нее благословления на брак. Что тут случилось с Екатериной Осиповной, это трудно передать. У нее тут же обнаружилась истерика, она была категорически против их свадьбы, крича во весь голос: «Я лучше уйду в монастырь или в сумасшедший дом, а своего благословения не дам ни за что, и делайте со мной что хотите!» И только недельное нервное состояние Lise и доводы Алексея Федоровича о том, что они все вместе будут жить и Lise будет, как и прежде, при ней, спасли все дело.

У Алексея Федоровича давно была мысль о переезде. Когда на него нежданно свалилось целое состояние в шестьдесят тысяч рублей, в связи со скоропостижной кончины его отца, тогда-то у него и возникла идея о переезде из Скотопригоньевска в Москву, но потом передумал, ведь столица огромной империи манила и звала. Петербург был третьим городом в мире по числу населявших его, а в нем проживало более миллиона человек. Алексей Федорович рассудил: здесь, как нигде более в Российском государстве, натуральность бытия человеческого было намного шире и глубже, а палитра человеческих характеров намного красочнее и богаче, чем в провинции. Хотелось ехать и окунуться в его бурную жизнь. Lise его в этом горячо поддерживала, убеждая maman согласиться на переезд. И вот, продав все свои дома в российской глубинке, госпожа Хохлакова, Lise и Алексей Фёдорович приехали в Петербург. Обустройство на новом месте и приготовления к свадьбе заняли полгода. Когда же все было готово, молодые венчались в Троице-Измайловском соборе. О, как была счастлива Lise! Алексей Федорович сам ее вез на кресле-каталке к алтарю. Она была наряжена в ослепительно белое платье с фатой, стелящейся по полу. Когда обряд венчания был закончен, Lise с восторгом произнесла: «Алеша, теперь я ваша жена навеки! Бойтесь меня, я нестерпимая… – и с глубоким вздохом добавила: – Не знаю, на мучения ли или, на счастье, вы стали моим мужем, но я, верно, в высшей степени удовлетворена вашим поступком!» И тогда Алексею Федоровичу казалось: то, что было раньше, до этого знаменательного момента, пролетело, словно мираж, и кануло куда-то в небытие, а теперь начинается время настоящих свершений. Недаром что праведная жизнь Христа началась со свершения им чуда на свадьбе, когда он превратил воду в вино.