Сергей Вербицкий – Братья Карамазовы. 3 том. 3 Книга (страница 15)
Александр Пушкин
Люди жили в этих местах ещё около пяти тысяч лет назад. Примерно в IX веке место будущего города попало в активную мировую торговлю, так как оказалось на торговом пути «из варяг в греки». Около тысячи лет назад на месте Санкт-Петербурга жили славяне (кривичи и ильменские словене) и мелкие финно-угорские племена: водь и ижора.
Ева Александровна была уже в Санкт-Петербурге два дня, которые были потрачены на обустройство своей жизни в столице, в то время как Петр Моисеевич, сразу стал пропадать на бесчисленных встречах с рабочими. Теперь же, когда с делами и хлопотами было покончено она отправилась к Екатерине Алексеевне, чтобы доставить ей письмо от Алексея Федоровича и поговорить о насущной жизни.
– Простите, я без уведомления, хотела бы повидать Екатерину Алексеевну, а что она дома? – залепетала от волнения Ева Александровна, открывшей ей служанке.
– Дома хозяйка, сейчас пойду доложу. Как вас отрекомендовать?
– Ева Александровна, приехала из-за границы с письмом от Алексея Федоровича Карамазова.
– Ждите, – сказала служанка и закрыла дверь.
– Это Вы?! Ну разумеется входите уже. Боже, как я рада вам, – открылась дверь, и в ее проеме появилась, спустя некоторое время, Екатерина Алексеевна.
– Надо же, а у вас ничего не изменилось. Все по-прежнему. Все, так же хорошо и уютно, – сказала Ева Александровна, заходя в квартиру и осматриваясь по сторонам.
– Вы уж извините, но мы вас не ждали, а потому особых приготовлений для вашей встречи нет. Проходите в столовую, сейчас чай подадут, – сказала Екатерина Алексеевна, уступая гостье дорогу.
– Да я не в претензиях, вот вам письмо от папеньки, – сказала Ева Александровна, усаживаясь за стол и подавая послание.
– Благодарствую, а то я не знаю, что и думать. Его отъезд за границу был столь скоропостижен, что я даже не сумела сообразоваться в соответствии с ним. Вы не поверите, я была в полной растерянности, – сказал Екатерина Алексеевна.
– Сразу скажу. У него все хорошо и сейчас он в Стокгольме. Возможно, скоро вы увидитесь.
– Это было бы замечательно, я ужасно скучаю по нему. А ваши, как дела, если мое любопытство конечно уместно, но вы, я смотрю в положении. Да, и как вы нашли наш Петербург после своего долгого отсутствия?
– Ой, тут все также: ветрено и сыро, а мое положение, пока мест должно быть, в том смысле, что инкогнито, и не подлежит обсуждению. Оставим это до времени, а пока давайте лучше о вас говорить. У вас свадьба состоялась? И где Родион Иванович? Вы видитесь с ним?
– Обо мне значит?! Вот поэтому я и хочу папеньку скорей увидеть. Мне просто экстренно необходим его совет, и его участие в моей судьбе, ибо мое состояние в чрезвычайном беспокойстве, знаете ли. И все из-за Родиона Ивановича. Да. Как нами и планировалось, мы обвенчались в марте, и это было я вам скажу не из легких задач, поскольку почти все хлопоты со свадьбой легли на меня. Интересная вещь да?! Невеста занимается устройством своей свадьбы.
– А что случилось?! Почему так все обернулось?
– Дело все в том, что перед свадьбой Родион Иванович, заболели. У него ипохондрия началась, сначала из-за невозможности найти достойного места, а потом его идея страшная посетила и в плен его взяла. Он мне прямо так и сказал: «Екатерина Алексеевна, не могу я более жизнь прожить, если за отца не отомщу». Представляете мое состояние?!
– Кому отомстить?
– Вы не поверите: царю Николаю II. Вам не страшно?
– Так. Начнем с того, что свадьба, как я понимаю, все же состоялась, – сказала Ева Александровна, сделав предварительно паузу.
– Состоялась. Да, мы теперь муж и жена, но легче от этого не стало, а наоборот все стало гораздо сложнее, поскольку, я в некотором роде хотела отношений с Родионом Ивановичем, а он только и думает не обо мне, а о своей идее. Я для него, в сущности, привидением стала. А про медовый месяц, я и говорить не хочу.
– Возмутительное безобразие конечно. А где сейчас Родион Иванович, я бы хотела в этой связи его видеть. Поверьте, я употреблю все силы чтобы вам помочь.
– В комнате Алексея Федоровича, мы подумали, что будет ничего страшного, если, пока его нет, он займет ее. Жизнь Родиона Ивановича, сплошь превратилась в обдумывании идеи мести, вот и сейчас поди думает. Никого к себе не пускает, сидит один и выходит только покушать, а затем обратно к себе. Либо куда-то уходит и приходит весь измученный. Вот так и живем, за весь день двумя словами обменяемся и на этом все наши отношения заканчиваются. Как дальше жить не знаю. Я в страшной тревоге и за него, и за себя.
– Я могу сейчас его проведать?
– Я не знаю, постучитесь к нему, если пустит, то будет хорошо. Быть может, вы его вразумите, что у него жена, наконец, есть и она страдает от такой жизни.
– Хорошо, – сказала Ева Александровна и встав из-за стола, пошла к двери знакомого ей кабинета.
– Катя, ты?! Не входи, я занят, – послышалось из-за двери, когда Ева Александровна постучала.
– Это Ева Александровна, Родион Иванович, приехала из-за границы, с рассказами и потому хотела бы вас видеть. Прошу не отказывайте мне, – настоятельно стуча в дверь лепетала Ева Александровна.
– Войдите, – снова послышалось из-за двери.
Когда Ева Александровна вошла, то сразу ахнула, поразившись в ужасе, увидев страшный беспорядок в кабинете Алексея Федоровича. От прежнего уклада жизни не осталось и следа. Но что более всего поразило ее, это то что на стене, прямо над сидящего на кровати Родиона Ивановича, в одних кальсонах, белой рубашке, в шляпе, высокой, круглой, циммермановской, она была сильно изношенной и совсем рыжей от времени, такие носили в середине прошлого века, висел обыкновенный дворницкий топор.
– Доброго здравия Родион Иванович, – заикаясь от волнения, произнесла Ева Александровна.
– Здравствуйте, у меня тут беспорядок небольшой. Вас не ожидал-с, так что извините, – ответил Родион Иванович.
– А шляпу-то зачем надели? – вырвалось у Евы Александровны.
– Видите ли, премногоуважаемая Ева Александровна, мы живем в век нарождающегося символизма, если вам это неизвестно. И эта шляпа, есть символ свободомыслия.
– Это вы, где-то вычитали?
– У одного очень уважаемого писателя, там герой одной мыслью озадачился. Близкой мне мыслью, надо сказать, озадачился. Свободной мыслью, не крепостной, что у большинства в головах сидят. Так, я с него пример взял, и к тому же мысли в голове рождаются, а вдруг, то, что мы на ней носим на наши мысли влияют, вот потому и шляпу для того, такую же нашел и теперь ношу. А вам что она не приглянулась? Так это только с виду так кажется, знали бы вы, какие мысли под ней рождаются. Не так бы ахнули.
– Да мне, в некотором смысле, уже известна одна такая мысль у вас.
– Какая?
– Вы царя хотите убить. Эта мысль опасная и вредная.
– Почему вы так решили? Да, одного убил, и ты убийца, убил миллион, скажем, и ты герой-повелитель, завоеватель, Наполеон, и тебя все славят и кричат ура. Такая философия вам угодна?
– Мне угодно, чтобы вы вернулись к Екатерине Алексеевне, потому как, с вашими домыслами, вы ее совсем забыли, а она страдает без вас. Она достойна простого человеческого счастья, которое вы ей составить, я смотрю не в состоянии.
– Какое счастье? Счастье в том, чтобы лгать друг другу? То есть я должен, по-вашему, осознать, что я тварь дрожащая и взыскать с Николая II, за убийство им моего отца права не имею? И с этим всем составить счастье Екатерине Алексеевне? А возможно ли оно тогда подлинное-то счастье? То есть, мы с Екатериной Алексеевной, должны как все, делать вид благополучной супружеской пары, и врать себе, и друг другу, и всем окружающим, убеждая их в том, что все мол замечательно у нас – любовь и благодать. Это вы мне предлагаете?
– Убийство грех и смертный грех. Вы тогда в Царствие Небесное не попадете. Стоит ли оно того, ваша-то месть. Смирение и кротость, добродетели Господни, о которых вы похоже забыли.
– На это я вам отвечу словами моего отца, когда он был еще молод и жил в Скотопригоньевске. Так вот, он говорил тогда с совсем еще юным Алексеем Федоровичем: