Сергей Ульев – Поручик Ржевский или Любовь по-гусарски (страница 20)
Мальчонка положил на стол сложенный вчетверо листок.
— Вот вам, барин, от мамзель.
— От кого?
Но мальца уже и след простыл.
— Федька — Купидон,[11] — усмехнулся Ржевский, разворачивая листок.
Одного взгляда было достаточно, чтобы он понял, что держит в руках амурное послание. Почти каллиграфический женский почерк с завитушками, отчерками, хвостиками. И запах. О, этот запах!
Прежде, чем прочесть письмо, Ржевский поднес листок к носу и с шумом втянул в себя воздух.
— А — а — пчхи! — взревел поручик на весь трактир. — Что за духи, три тысячи чертей! Апчхи! А — а — а-пчхи!!
— Чего изволите? — раздался рядом голос.
В услужливой позе возле стола застыл половой с белым полотенцем через руку.
— Скорей на воздух!! — ответил Ржевский.
Он зажал двумя пальцами ноздри, чтобы подавить очередной чих, но это ему не удалось, и он чихнул куда-то внутрь себя, отчего ему вдруг показалось, что в голове у него взорвалась бомба.
Поручик вскочил, опрокинув стул, и бросился к дверям.
— Деньги, ваше благородие! Деньги! — истошно завопил половой, кидаясь вслед за ним.
— Да на, подавись, — поручик на ходу вытащил из кармана несколько монет и швырнул их себе за спину. — А-пчхи! Вот дуреха! Какие духи! Это черт знает что такое…
Глава 3. Амурное послание
Оказавшись на улице, Ржевский развернул письмо. Удерживая его на расстоянии вытянутой руки и стараясь лишний раз не дышать, прочел: «Поручику Ржевскому от Тамары».
— Итак, она звалась Тамара, — проговорил он, прищелкнув языком. Его глаза заскользили по строчкам. — Ого, написано стихами. Должно быть, поэтесса.
«Я вам пишу, чего же боле,
Что я могу еще сказать?
За что должна я так страдать?
У-у, как хочу вас увидать!»
— Недурно, — хмыкнул Ржевский. — Темперамент так и прет.
«Хочу вас к сердцу я прижать
И долго страстно обнимать.
И целовать, и миловать.
И покориться вашей воле»
— Отчаянная девушка! — Поручик мечтательно зажмурился: — Интересно, умеет ли она целоваться по-французски?[12]
С каждой прочитанной буквой он приходил во все большее возбуждение. И вскоре любовная записка в его руке дрожала, как пойманный за лапки мотылек.
«От мамы с папой я сбегу.
Вас буду ждать в своем саду.
И утоплюсь в своем пруду,
Коль вас в саду я не найду»
— Да приду я, приду, — сказал Ржевский, словно уже видя перед собой свою призрачную поэтессу. — Зачем топиться? Лучше искупаемся вместе. Черт побери, отличная мысль! Для начала я возьмусь обучить ее плаванию. Ха! Неплохой повод, чтобы избавиться от лишнего обмундирования.
Он снова заглянул в письмо.
— Постойте-ка, здесь, кажется, постскриптум… «Жду». Ну, это понятно. «Жду с утра до вечера». А почему не с ночи до утра?.. И второй постскриптум: «По прочтении съесть!» Может, сжечь? Нет, в самом деле — «съесть». И восклицательный знак притом. Вот так компот!
— Съесть! — возмутился поручик. — Я эту бумажку и понюхать толком не могу, а тут — «съесть»! Вот девицы! Воображают себе о гусарах черте что. Да ни за что на свете. Такой закуски нам не надо, будь я хоть пьян стократ.
Немного поостыв, поручик вдруг заметил, что на послании не указан обратный адрес.
— Вот так бульон! Как же я ее найду без адреса? Рассеянная, как все поэтессы.
Он опять перечитал письмо, повертев его и так и этак.
— Ага, там есть пруд. Отлично, это прекрасный ориентир. Будем искать дом с прудом и садом. И с этой, как ее, Тамарой. Однако, пожалуй, тут без подзорной трубы не обойтись.
Глава 4. Наука побеждать
В одноэтажном особняке, несмотря на наступивший день, были наглухо задернуты занавески.
Поручик Ржевский соскочил с коня и, подбежав к окну, постучал.
Занавески дернулись, и за стеклом показалась женщина с растрепанными волосами, в ночной рубашке.
— Ротмистр Лейкин здесь? — спросил Ржевский.
— Никак нет, — нахмурилась она, собираясь захлопнуть окно, но за ее спиной уже возник грузный лысый тип в кальсонах и с пистолетом в руке.
— Чего надо? А, это вы, поручик. Я думал, французы… — Ротмистр Лейкин с заметным сожалением засунул пистолет в подштаники. — Что вам не спится?
— Я всегда встаю до полудня, Семен Петрович.
— Да вы, поручик, сущий жаворонок, — усмехнулся Лейкин и широко зевнул. — А я, представьте, сова… — Он положил руку на плечо стоявшей рядом женщины. — Иди, Клава, приляг, — и снова повернулся к поручику. — Ну, что вам угодно от меня в столь ранний час?
— Осмелюсь попросить вашу подзорную трубу.
— А куда вы направляетесь, если не секрет?
— На пруд, — бесхитростно ответил Ржевский.
— Девок высматривать? — заржал Лейкин. — Поручик, мы же не в деревне. Шли бы лучше в городские бани. Дам вам молоток и гвоздь. Пробьете себе дырочку — и можете наслаждаться пейзажем.
— Но, господин ротмистр…
— Извольте, друг мой, извольте. — Ротмистр исчез за занавесками и через минуту появился вновь. В руке у него была подзорная труба. — Только не потеряйте в кустах, — сказал он, протянув ее Ржевскому.
— Скорее у меня глаза на лоб вылезут, чем я допущу утратить столь ценный боевой прибор, — заявил поручик, прижав ее к груди.
— Вот именно. Очень ценный боевой прибор. Теперь ступайте, а мы тут с Клавой продолжим… А что это вы ухмыляетесь, поручик? Думаете, мы с ней в жмурки играем? — Лейкин крикнул вглубь комнаты: — Клава!
— Чего?
— Ну-ка, скажи. Пуля — дура…
— Штык — молодец!
— Вот видите, Ржевский, мы с Клавдией Васильевной повторяем азы «Науки побеждать» Суворова. И нечего вам ухмыляться.
— Виноват, господин ротмистр.
— Кру — гом! Шагом марш!
— Слушаюсь.