Сергей Трифонов – Полет в неизвестность (страница 52)

Ровно в семь колонна выехала по направлению к Нордхаузену. Всегда бодрый, веселый и говорливый доктор Бааде, усевшийся поудобнее на заднее сиденье «хорьха», сразу уснул. Старшина Кулешов, довольный таким обстоятельством, стал докладывать командиру последние новости их маленького гарнизона, перемежая их сплетнями, анекдотами и информацией солдатского сарафанного радио. Немецкая осень, окрашенная в мягкие красные тона, не предвещала ничего неожиданного.

Глава 44

Утром 15 августа 1939 года мне позвонил Шауб и передал приказ фюрера немедленно прибыть в Оберзальцберг, в резиденцию фюрера Бергхоф. Стояла чудесная погода, и я решил отправиться на своем «мерседесе», задумав заодно по пути накупить подарков Марии, маме, Инге и сестрам. Прибыв к фюреру, я получил странный приказ: 21 августа вылететь в Москву с рейхсминистром иностранных дел Риббентропом, рядом чиновников его министерства и высшими офицерами командований сухопутных войск, люфтваффе и военно-морских сил, всего с тридцатью пятью пассажирами. Половина офицеров, как я потом узнал, были из абвера, то есть людьми адмирала Канариса.

Спускаясь по ступенькам к автомобильной стоянке, я был остановлен звонким женским голосом:

— Здравствуйте, господин Баур! Вы уже нас покидаете?

Я увидел идущую ему навстречу Еву Браун в легком платье без рукавов, босоножках, с корзинкой малины. Чуть растрепанные волосы, бархатная загорелая кожа, весело искрящиеся глаза делали эту в целом простую молодую женщину весьма привлекательной. Я остановился и поцеловал протянутую руку, пахнувшую малиной.

— Ну куда вы так быстро уходите, Ганс? Я надеялась с вами выпить кофе, поболтать, поспрашивать о семейной жизни, о Марии. Как она? Как малышка?

— Все отлично, фрейлейн Ева, все в полном порядке. — Я стремился побыстрее избавиться от нее, зная наперед, кто-нибудь из офицеров охраны обязательно растреплется, что я мило щебетал с Браун. Ни фюреру, ни Марии это не понравится. — Вы восхитительно выглядите! Но я крайне спешу выполнять задание фюрера. Всего вам доброго.

Браун сделала притворную недовольную мину и помахала мне рукой.

Вскоре я уже был дома, вручил подарки моим женщинам, пообедал, поносил на руках крохотную дочку и через два часа мчался в Берлин по Мюнхенскому шоссе.

Во второй половине дня 21 августа три четырехмоторные машины «Фокке-Вульф Кондор» моей эскадрильи, имея на борту рейхсминистра Риббентропа и сопровождающих его лиц, среди которых оказался Генрих Хофман, личный фотограф фюрера и мой старый друг, взлетели с небольшого аэродрома Райхенхаль-Айнринг и взяли курс на Кенигсберг. Одной из машин управлял я, вторым пилотом был мой верный помощник — штурмбаннфюрер СС и майор полиции Бетц. Вскоре мы приземлились в Кенигсберге, где переночевали. Утром в аэропорту молодой штурмбаннфюрер СС, личный представитель начальника РСХА Гейдриха, вручил мне секретный пакет с путевым листом и картой полета, согласованной с властями СССР. Лететь пришлось, огибая Польшу, через Литву, Латвию, Великие Луки и Тверь. Полет до Москвы занял четыре с четвертью часа.

На аэродроме Риббентропа встречали улыбавшийся народный комиссар иностранных дел СССР Молотов, ряд советских военачальников, германский посол граф фон Шуленбург[50]. Рейхсминистр с Молотовым под звуки военного оркестра обошли строй почетного караула, затем вереница лимузинов увезла всех прибывших и встречавших в Москву.

Экипажи самолетов вместе со мной остались на аэродроме, осмотрели машины, прибрали салоны и решили перекусить. Продуктов оказалось в таком достатке (благо об этом позаботились в Кенигсберге), что остались две полные корзины колбас, ветчины, пирожных, шоколада. Я велел все это передать помогавшим нам советским механикам, но они вежливо отказались, тихо сказав о строгом запрете принимать подарки от немцев. Когда машины были загнаны в ангары, мы оставили корзины на полу, а утром обнаружили их пустыми.

Я и командиры экипажей остановились в резиденции германского военного атташе полковника Кестринга, который накормил нас прекрасным обедом и выдал по 200 рублей карманных денег. Затем в сопровождении сотрудницы военного атташата мы совершили автомобильную экскурсию по Москве. Нам показали Кремль, Красную площадь, прекрасные виды города с Воробьевых гор, а затем привезли в германское посольство. Там состоялся товарищеский ужин, в котором принимал участие и Генрих Гофман. Застолье затянулось до полуночи, когда Гофмана немедленно вызвали в Кремль. Ему поручили снимать заключительные переговоры Риббентропа со Сталиным и Молотовым, а также подписание знаменитого Пакта о ненападении между Германией и СССР. Я очень переживал за Генриха, ведь он уже порядочно набрался и держался на ногах весьма неуверенно. Но я ошибался, он сделал серию прекрасных, вошедших в историю снимков, и очень этим гордился. Конечно, я не мог участвовать в переговорах, не был свидетелем подписания Пакта. Но все, что поведал мне Гофман, я сейчас расскажу.

Гофман, как бы это мягче сказать, слыл большим ценителем разнообразных спиртных напитков, отдавая предпочтение крепким. Так вот, когда мы вылетели в Москву и приземлились в Кенигсберге для дозаправки и погрузки продуктов питания, Гофман разузнал, что в отеле, где мы остановились переночевать, только открыли новый бар «Немецкий дом». Такую возможность Генрих упустить не мог и, прихватив с собой добрую половину делегации, всю ночь напролет веселился в баре с дипломатами и военными. Прямо из бара вся эта компания приехала в аэропорт и шумно погрузилась в самолет. Риббентроп был в бешенстве. В салоне моего самолета он наорал на своих подчиненных и пригрозил им увольнениями после завершения московской миссии. Гофман терпеть не мог Риббентропа (рейхсминистр платил Гофману тем же), который категорически отказался включить лучшего фотографа Германии в состав делегации, заявив, что он взял своего фотографа, господина Лаукса. Только вмешательство фюрера, давшего Гофману поручение передать Сталину его личные симпатии, обломало рога рейхсминистру. Так вот, Гофман, совершенно не державшийся на ногах и уютно устроившийся в кресле, проскрипел пропитым голосом:

— Господин рейхсминистр, хватит орать, вы мешаете мне и этим достойным господам, всю ночь пившим за здоровье фюрера, отдыхать.

Риббентроп сконфузился и, пораженный наглостью Гофмана, нервно уселся в кресло и не проронил ни слова во время полета. Гофман, удовлетворенный афронтом рейхсминистра, крепко уснул и проспал весь полет.

В Москве во время торжественного ужина в германском посольстве Гофман спросил военного атташе генерала Кестринга:

— Генерал, что, по вашему мнению, Сталин на самом деле думает о фюрере и нацистской Германии?

Кестринг без всяких сомнений ответил:

— Сталин, пожалуй, один из немногих в России, кто искренне дружелюбен к фюреру и Германии и всегда готов помочь графу фон Шуленбургу и мне. Он неоднократно заявлял нам, и я не сомневаюсь в его искренности, что глубоко уважает фюрера, его политику и немецкий народ. Сталин убежден, коммунистическая система СССР и национал-социализм могут, к взаимной выгоде, вполне уживаться в мире, сдерживая агрессивную политику правящих кругов Франции и Англии.

В Кремль для фотографирования подписания исторического советско-германского пакта пустили Гофмана и Лаукса, фотографа Риббентропа. Молотов, лично знавший Гофмана, представил его Сталину, который сердечно пожал руку фотографа фюрера. Гофману, Лауксу и советскому фотографу разрешили сделать ряд групповых снимков, а затем в кабинет внесли множество бутылок отличного крымского шампанского, холодные закуски и фрукты. Начались тосты. Гофман, улучив момент, подошел с бокалом к Сталину.

— Ваше превосходительство! Для меня большая честь передать вам сердечные пожелания моего фюрера Адольфа Гитлера! Он всей душой надеется лично познакомиться с вами, великим вождем русского народа!

Сталин поднял бокал за фюрера. Гофман сообщил Сталину, что побывал на могиле его жены и был поражен красотой надгробия. Сталин был растроган, велел наполнить бокалы и произнес тост в честь Гофмана.

Тосты следовали плотной чередой. Как показалось Гофману, Молотов уже был пьян, равно как и большая часть немецкой делегации, но Сталин, делавший вид, что пьет со всеми на равных, крепко стоял на ногах.

Один из чиновников германского МИДа тихо похлопал Гофмана по плечу:

— Через минуту надо уходить. Будьте осторожны, профессор, Сталин любит наблюдать, когда его пьяные гости валятся под стол.

В Берлине после доклада Риббентропа фюрер принял Гофмана и потребовал от него изложить свои впечатления.

— Ну, Генрих, давайте выкладывайте, какое впечатление на вас произвел Сталин?

Гофман честно признался:

— Глубокое и очень приятное. В глазах ум и проницательность. Держится доброжелательно и с достоинством, без позерства. Голос мелодичный, мягкий, речь слегка ироничная, с хитринкой, но с уважением к слушателю.

— Он приказывает, — допытывался фюрер, — или приказы облекает в форму пожеланий?

— Сталин дает поручения в форме пожеланий, но в них чувствуется такая внутренняя сила, что они воспринимаются безусловными приказами.

— Кажется, дорогой профессор, — фюрер улыбнулся, — Сталин вас очаровал.