Сергей Трифонов – Полет в неизвестность (страница 43)

Полагаю, вы можете представить мое душевное состояние? Я был в смятении, еле держался на ногах. Как только церемония завершилась, фюрер немедленно отпустил меня.

В отеле я просмотрел многочисленные подарки и попросил адъютанта все уложить в новый автомобиль. После контрастного душа я завалился спать, поставив будильник на три часа ночи. В четыре, покинув спящий Берлин, я вылетел на Мюнхенское шоссе, и новый «мерседес-бенц» понес меня со скоростью ветра на юго-запад, домой.

Глава 36

В сумерках машина въехала в массивные металлические ворота следственного изолятора Наркомата госбезопасности СССР, именовавшегося в народе Бутыркой. Баур сразу сообразил предназначение этого «генеральского лагеря»: их с Мишем обыскали и отвели в крохотную камеру с одними голыми нарами. Кое-как разместившись, они уснули. В четыре утра за ними пришли и отвели в санитарный блок, где дали помыться под душем, затем осмотрели и сделали Бауру перевязку. Все принадлежавшие им вещи изъяли по описи, дали расписаться и обещали позже вернуть. После череды молчаливых процедур Баура и Миша отправили в общую камеру, в которой их соседями оказались четверо военнопленных. Устроившись на свободных койках, они вновь уснули.

В шесть часов надзиратели разбудили заключенных. После переклички, обыска и завтрака в виде куска черного хлеба и кружки горячего полусладкого чая Баур стал разглядывать соседей, кивая каждому, затем поднялся и громко произнес:

— Разрешите представиться, господа, группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции Ганс Баур, командир особого правительственного авиаотряда. А это, — Баур кивнул головой в сторону Миша, — унтершарфюрер СС Миш, мой временный денщик.

Закончившие трапезу немцы поочередно подходили к Бауру, представляясь по уставу. Полковник фон Клюге, начальник штаба армейского корпуса, полковник Фрич, командир танкового полка, штандартенфюрер СС Нобски, начальник штаба панцергренадерской дивизии СС, подполковник Браун, заместитель германского военного атташе в Турции. Баур никого из них не знал. Никто не задерживался, представившись, отходили к своим койкам, в разговор не вступали, каждый занимался своим: штопал изношенный мундир, брился, что-то писал, что-то читал. Офицеры выглядели не лучшим образом, их потрепанные серо-зеленые мундиры в слабоосвещенной камере придавали их лицам (все со следами побоев) пепельный цвет. Было очевидно, все измучены и запуганы.

— Господа, — Баур попытался расшевелить эти фантомные существа, — окажите честь, введите в курс дела, или, как бы это лучше сформулировать, в правила тюремного положения. Я только из лагерного госпиталя, что находился в Позене, с новыми порядками незнаком. Будьте так добры, господа.

Переглянувшись между собой, офицеры, понимая бестактность молчания, видимо, решили установить иерархию общения с генералом СС. Первым, соблюдая должностное старшинство, вытянулся перед Бауром и заговорил полковник фон Клюге:

— Прошу прошения, господин генерал, если позволю дать несколько советов. — Получив от Баура утвердительный кивок, полковник продолжил: — Бутырка — следственный изолятор русской службы государственной безопасности. Здесь содержат генералов, адмиралов и высших офицеров вермахта, люфтваффе, кригсмарин, СС и СД, высших чиновников рейха, а также захваченный в плен командный состав вооруженных сил, полиции, жандармерии, разведки и контрразведки Румынии, Венгрии, Словакии. Есть несколько итальянских генералов и даже болгарских, отказавшихся переходить на сторону коммунистов.

— Откуда у вас эти сведения, полковник? — Баур пригласил фон Клюге присесть к нему на койку.

— Тюремный телеграф, господин генерал, никто не отменял.

— Прошу прощения, вы не родственник фельдмаршала фон Клюге?

— Племянник, господин генерал. — Полковник опустил голову. — Вы, видимо, тоже его считаете предателем?

— Нет, полковник, не считаю. — Баур заметил, все офицеры внимательно глядели на него. — Я исключительно высокого мнения о вашем дяде и всегда уважал его. В октябре сорок третьего по приказу фюрера мне на легком «шторьхе» пришлось эвакуировать фельдмаршала из-под Минска после автокатастрофы, в которой он получил тяжелые травмы. Он был мужественным человеком. Его самоубийство потрясло всех знавших его[42].

Полковник встал по стойке смирно, щелкнув каблуками, произнес дрожащим от волнения голосом:

— Благодарю, господин генерал.

— Присаживайтесь и рассказывайте. Кто из генералов и старших офицеров здесь сидит? Какие тут порядки? Как кормят? Разрешают ли переписку с родственниками? Почему на ваших лицах следы побоев? Вас что, пытали?

— Постараюсь по порядку. Достоверно известно, что среди узников Бутырки генерал артиллерии Гельмут Вейдлинг, генерал-лейтенант Франц Эккард фон Бентивеньи, генерал-лейтенант авиации Рейнар Штагель, генерал-майор Оскар фон Нидермаейр, группенфюрер СС Гельмут фон Панвиц, бригаденфюрер СС Вильгельм Монке, начальник V управления РСХА оберфюрер СС Фридрих Панцингер, штурмбаннфюрер СС, адъютант фюрера Отто Гюнше. Слышал, что недавно поступил еще один генерал-лейтенант авиации, но пока неизвестно, кто конкретно.

Фон Клюге, заметив, что Баур его не слышит, тактично помолчал. После затянувшейся паузы спросил:

— Разрешите продолжить, господин генерал?

— Простите, полковник. Воспоминания, знаете ли, накатили. Всех вами перечисленных я лично хорошо знаю. С некоторыми состоял в дружеских отношениях. Если вас не затруднит, передайте по тюремному телеграфу, я тоже здесь. Продолжайте.

— Будет исполнено, господин генерал. Порядки в Бутырке суровые, надзиратели грубые. Кормят сносно, переписка не воспрещена, но мы знаем, что письма наши никуда не отправляют. Два раза за время моего пребывания в тюрьме нам выдавали гуманитарную помощь от шведского Красного Креста: новое нательное белье, носки, гигиенические салфетки, бритвенные принадлежности, шоколад, сахар, антисептические средства. Кое-что из этого у нас сразу отобрали, но что-то оставили. Жить можно.

— Вас пытали?

Фон Клюге потер указательным пальцем старый синяк на лбу и, невесело усмехнувшись, ответил:

— Тут, знаете ли, господин генерал, однозначного ответа быть не может. По морде получили практически все. Но это, как я понял, у здешних следователей такое правило при знакомстве с допрашиваемым. Как они выражаются, «для порядка». Нет, всех не пытали, если не считать пыткой допросы, проводимые исключительно ночью. Всегда удивлялся, когда русские следователи успевают спать? Пыткам, насколько мне известно, подвергаются исключительно те, кто был до конца с фюрером в рейхсканцелярии.

— Их принуждают давать показания о чудесном спасении фюрера? — спросил Баур.

— Да. А откуда вы знаете, господин генерал?

— Ваш покорный слуга тоже был с фюрером до конца, и, пока я находился в лагерном госпитале, меня десятки раз допрашивали, требуя дать показания о бегстве фюрера из Берлина.

Офицеры переместились ближе, усевшись на ближайшую койку и внимательно слушали. Баур, подложив под разболевшуюся культю скатанную десантную куртку, продолжил:

— Вначале допрашивали обо всех, кого я видел в фюрербункере, затем подробно — о семье Геббельса, о Мартине Бормане и Генрихе Мюллере.

— Простите, господин генерал, — спросил подполковник Браун, — это правда, что Борману и Мюллеру удалось скрыться?

— Нет, неправда. Мы все уходили ночью 2 мая из бункера в одном отряде. Мюллер и Борман погибли на моих глазах от осколков прилетевшей русской мины. Я и группенфюрер СС Раттенхубер этими же осколками были ранены в ноги и в бессознательном состоянии оказались в плену.

— Прошу прощения, господин генерал, — вклинился в разговор штандартенфюрер СС Нобски, — группенфюрер СС Раттенхубер месяц назад тоже был в Бутырке, я это точно знаю.

Фон Клюге поморщился и заметил:

— Сейчас его здесь нет. Его вначале отправили в Лефортовскую тюрьму, а потом, как сообщил телеграф, во внутреннюю тюрьму на Лубянке. И еще, господин генерал, многое зависит от следователя, кто будет вести ваше дело. Некоторые нормальные и даже вполне интеллигентные люди. Но есть просто безмозглые звери. И еще вас заставят подробнейшим образом описывать вашу службу у фюрера.

Отворилась дверь, и надзиратель выкрикнул:

— Военнопленный Миш! С вещами на выход.

Испуганный Миш быстро собрал свои нехитрые пожитки в старый армейский ранец, подошел к Бауру, понурив голову:

— Думаю, господин генерал, не свидимся больше. Дай вам Бог здоровья и скорейшего освобождения.

Баур нехотя пожал руку денщику, хотел что-то сказать резкое, но передумал, Миш все же здорово ему помог.

— Спасибо вам, Миш. Будьте и вы здоровы. Удачи вам и скорейшего возвращения.

Когда дверь затворили, фон Клюге спросил:

— Вас что-то встревожило, господин генерал? У вас изменилось лицо.

— Ничего страшного, полковник. Просто Миш — предатель. Его явно завербовали русские, он все им докладывал про меня.

— Ну, это ничего, — улыбаясь и оглядывая сокамерников, заметил фон Клюге, — это у нас, немцев, в крови.

Миша долго вели по коридорам Бутырки, и после каждого перехода, начинавшегося и заканчивавшегося щелканьем отпиравшихся и запиравшихся дверей из толстых металлических прутьев, этот путь ему все больше представлялся дорогой в преисподнюю, откуда нет выхода, где царят холодный мрак, неощущаемый физически голод, где несчастные не варятся в адских котлах, а медленно превращаются в ледяные безмолвные фигуры. Когда конвоир втолкнул его в тускло освещенную камеру, единственной мебелью которой были стол, стул и принайтованный к бетонному полу табурет, и закрыл за ним тяжелую дверь, Миш почувствовал, как струи холодного пота катятся по его спине, как противно прилипает к телу промокшая майка, как непослушны ноги и дрожат руки.