Сергей Трифонов – Полет в неизвестность (страница 33)
— Слушай Эрнст, у тебя есть время? Может, посидим в тихом местечке, пообедаем, поболтаем за рюмочкой?
К удивлению, он быстро согласился:
— У меня, Ганс, теперь уйма времени. Пошли, я знаю одно место, там нет ищеек Гиммлера.
Мы отправились на моей машине в район Целендорфа. В Берлине шли приготовления к Олимпиаде, некоторые улицы полиция перекрыла, и нам пришлось нарезать круги в западном направлении. На Катариненштрассе разместились в маленьком уютном ресторанчике, где, как оказалось, Ганфштенгль считался постоянным и уважаемым посетителем. Когда мы расправились с чудесными свиными отбивными, брокколи и воздушным картофельным пюре и официант принес коньяк и сигары, я сказал:
— Давай, Эрнст, выкладывай, что случилось. Как Елена?
Ганфштенгль, умиротворенный обедом и тишиной, слегка оттаял и, раскурив сигару, начал:
— Елена покинула меня. Да, Ганс, не делай удивленные глаза. Ты ведь знаешь причину, тебе о ней не раз говорила покойная Доррит. Неприязнь Елены к Гитлеру перешла черту, превратившись в ненависть. Она ненавидела всех его соратников, НСДАП, СА, СС. Много раз она требовала от меня порвать с этой шайкой, как она выражалась, преступников, мародеров, параноиков и убийц. — «Точно, — подумал я, — так говорила Доррит». В спорах со мной, переходивших зачастую в буйство, Елена перебила дома всю посуду, в том числе коллекционную. Не дождавшись моего согласия, она забрала пятнадцатилетнего сына и месяц назад уехала в Нью-Йорк. У меня нет семьи, Ганс.
— Эрнст, думается, ты сильно преувеличиваешь. Вы прекрасная и любящая пара, все вернется, вот увидишь.
— Ошибаешься, ничего не вернуть. Ты располагаешь временем?
Я согласно кивнул головой и уселся поудобнее, понимая, что сейчас начнется долгое повествование, Ганфштенгль был прекрасным рассказчиком.
— Так вот, в начале двадцатых годов, если ты помнишь, в некой баварской, даже лучше сказать мюнхенской, группе инсургентов, окружавшей Гитлера, твой покорный слуга отличался, словно мозоль на ноге. Без ложной скромности, я ведь был единственным образованным человеком среди них. Чем могли помочь Гитлеру и что могли ему дать чванливые умники, считавшие себя академиками, Экарт, Федер, Хаусхофер, или тупые схоласты Гесс и Розенберг? Про всяких мясников, вроде Брюкнера или Зеппа Дитриха, я вообще не говорю. Вместе с Еленой мы создали Гитлеру иную ауру, новую среду его существования. Ведь только одно упоминание о его тесной связи с семьей Ганфштенгль, старшее поколение которой служило советниками при дворах Кобургов и Виттельсбахов, вызывало к нему уважение высшего общества Мюнхена, открывало двери банков и контор крупнейших фирм. Я делал все возможное, чтобы привить Гитлеру идею сближения с Америкой и Англией, оторвать его от прибалтийских немцев, мечтавших о сокрушении России, и от безголовых реваншистов, стремящихся отомстить Франции. Именно я, Ганс, был тем, кто пытался удержать Гитлера от гонений церкви, привить ему широкие социальные свойства, научить его любить настоящую литературу, искусство, музыку. И знаешь, мне казалось, что дело сдвинулось. После его освобождения из тюрьмы я поверил в лучшее, он стал прислушиваться ко мне, интересоваться новостями литературы, театра, кино, читал мои переводы серьезных публикаций в английских и американских изданиях о научной жизни, внешней политике. Мне тогда казалось: там, за горизонтом, настоящая жизнь, в которой образованный и толерантный фюрер, — ведь он неплохой художник, черт возьми, — будет справедливо править счастливым германским народом.
Но все оказалось тщетным. К началу тридцатых годов я понял: влияние на него Розенберга только усилилось. Антисемитизм, расизм, радикальное неприятие коммунистов, социал-демократов, клерикалов — весь этот букет темного сознания Розенберга оказался Гитлеру ближе, проще, привлекательнее, роднее. Вплоть до появления на сцене Геббельса главным моим препятствием привить Гитлеру идеи гуманизма, воспитать в нем цивилизованные качества, необходимые современному политику, был Розенберг, которого Гитлер безгранично уважал и к которому все больше прислушивался. Я не наскучил тебе, Ганс?
— Нет, что ты. Мне всегда с тобой интересно. Не во всем с тобой согласен, но очень уважаю твою позицию и волю.
— Спасибо. Так вот, появление Геббельса, этого пройдохи, но очень хитрого и умного интригана, привело к тому, чего Гитлер, видимо, давно ожидал. Геббельс сумел в сжатые сроки формализовать всю идеологическую шелуху Розенберга и Гесса, создать мощную сеть партийной печати, сформировать настоящую пропагандистскую машину НСДАП, а после прихода партии к власти подчинить ей образование и культуру, превратив школы, вузы, музеи, кино и театры в инструменты воспитания идей нацизма. Розенберга отодвинули, и Геббельс волевым методом занял место главного идеолога партии. Гитлеру это понравилось.
Затем на сцену вышел ветеринар Гиммлер и, как по нотам, разыграл пьесу-триллер «Ночь длинных ножей». Все мои попытки сгладить в глазах иностранных журналистов кровавые шаги нового нацистского режима, привлечь их внимание к достижениям немецкой науки, культуры, образования, только вызывали у них все больше вопросов. На одной из пресс-конференций репортер из The Wall Street Journal меня прямо спросил: как я могу прокомментировать публичное заявление канцлера от 30 июня о том, что в ночь с 29 на 30 июня были расстреляны те, кто якобы «заслужил смерть уже тем, что деградировал морально», и могу ли я подтвердить неофициальные сведения о гибели депутатов рейхстага Эрнста Оберфорена, Эрнста Рема, Ганса Хайна, Эдмунда Хейнеса, Августа Шнейдхубера, Конрада Шрагмюллера? Я ничего не ответил, пообещав выяснить. Корреспондент Chicago Tribune решил расширить наступление и задал вопрос о судьбе бывшего рейхсканцлера Курта фон Шлейхера, его супруги Элизабет фон Шлейхер и генерала фон Бредова. Я вновь отмолчался. И тогда бойкий парень из New York Post окончательно добил меня, спросив, за что убили журналистов Фрица Герлиха, Эдгара Юлиуса Юнга, художника Мартина Шэтцля и музыкального критика, доктора Эдуарда Вильгельма Шмидта?[33] Что я им мог ответить, Ганс, что я мог ответить?!
Ганфштенгль глядел на меня, прося ответа, помощи. Его глаза выражали глубокую усталость, были наполнены безысходностью, отчаянием, страхом. В этот момент я искренне его жалел.
— Ты ведь хорошо знаешь, Ганс, когда Гитлер разместился в рейхсканцелярии, он, словно курфюрст, поселил с собой кучу приживальщиков: Брюкнера, Гофмана, Зеппа Дитриха, Шауба, Шрека. Они, необразованные, тупые, вечно пьяные, создали вокруг него самое близкое и тесное окружение, не позволяя никому оставаться с Гитлером наедине. Они возненавидели меня и постоянно кляузничали Гитлеру, Гиммлеру, Геббельсу, что я шашкаюсь с иностранными журналистами, будто не знали моей должности шефа отдела по работе с зарубежной прессой. Они шептали по всем углам, что я предатель, сионист, коммунист, монархист, клерикал, они ежедневно капали Гитлеру на мозги о моем возможном побеге из рейха с какими-то очень секретными документами. Послушай, Ганс, — Ганфштенгль эмоционально вскинул вверх обе руки, — с кем мы имеем дело! Лей — пьяница и живодер, Гиммлер — непрошибаемый бюрократ, Гесс — пустая ходячая самовлюбленность, флаг без древка, Борман — тихий и коварный интриган, Геббельс — чудовище. Ладно, не буду отягощать тебя всем, что знаю. Скажу только, что за моими сотрудниками и мной установили слежку. Да, Ганс, не улыбайся, я в здравом уме. Вначале я не поверил. Но после того, как мне удалось вызволить из концлагеря мадам фон Пфистер, дочь одной американки, о слежке мне сказала Розалинда фон Ширах, сестра Бальдура[34], а потом намекнул и Отто Дитрих. Я стал неугоден Гитлеру, партии и ее бонзам. Они боятся меня, моих оценок их поступков, моих комментариев для иностранной прессы. И вот еще что, Ганс, — беги, бери дочь, мать, и беги из Германии. Здесь все потихоньку превращается в ад. Германию ждет самое скверное будущее.
Когда мы расставались, Ганфштенгль не разрешил подвезти его домой, сказав, что стал часто менять места ночевки и не хочет, чтобы нас видели вместе, это может повредить мне. Ссутулившись, надвинув шляпу на лоб, он быстро ушел по соседнему переулку. Больше я его никогда не видел. Он оказался прав. Гиммлер поручил Гейдриху собирать на Ганфштенгля компромат и установить за ним плотную наружку. Люди Розенберга копались в генеалогии Ганфштенгля, стремясь найти еврейский след. Гестапо дважды переворачивало его дом вверх дном, выискивая какие-нибудь подтверждения связей с американскими, британскими и советскими спецслужбами. В тридцать седьмом ему удалось бежать в Швейцарию, а затем в Англию и США.
Я искренне жалел Ганфштенгля. Он был высокообразованным, культурным и очень тонким человеком. Такие, как он, не могли участвовать в революционной борьбе по возрождению Германии, здесь требовались железная стойкость, несгибаемая воля, крепкие руки. Он не понимал того, что сильной Германия может стать только через силу, через страдания и кровь ее врагов. Я не хуже его видел плюсы и минусы окружения фюрера, но я верил, что фюрер разбирался в людях лучше нас. Он умел в среде своих соратников отсечь всю шелуху, мобилизовать лучшее, талантливое и направить всю их энергию на победу рейха.