Сергей Трифонов – Полет Пустельги (страница 9)
Савельев велел Сизовой взять в руки рупор, предусмотрительно захваченный с собой старшиной Кухаренко.
— Переводите, лейтенант. Внимание! Всем, находящимся в бункере! Вчера советские войска взяли Рейхстаг. Сегодня, 2 мая, захвачена имперская канцелярия. Сопротивление гарнизона Берлина сломлено. Начальник Генерального штаба генерал Кребс покончил с собой. Прошу всех военных и представителей гражданского персонала, находящихся в бункере, выходить из укрытий с поднятыми руками. Оружие бросать перед собой. Советское командование всем гарантирует жизнь, раненым медицинский уход. Все будут накормлены. Генералам и офицерам оставляются знаки различия, награды и холодное оружие. Через три минуты после нашего обращения прошу выходить на мой голос.
Савельев приказал офицерам-оперативникам расставить по цепочке бойцов для конвоирования и всех выводить наверх. Размещать в помещениях здания, сохранившихся после штурма, под надежной охраной. Генералов и старших офицеров отделять и располагать отдельно друг от друга. Искать людей, непосредственно обслуживавших Гитлера. Выяснять, где Геббельс и его семья. Где Борман, Раттенхубер, Мюллер. Кто из высших чинов Рейха находился в бункере.
Через непродолжительное время коридоры заполнились множеством людей, медленно двигавшимися наверх. Здесь были офицеры и солдаты вермахта в серой форме, эсэсовцы в черных и серебристо-серых мундирах. Прошла группа генералов и даже один адмирал. Проходили молодые и не очень молодые женщины. Некоторые из них были в военной форме, в одежде медсестер и санитарок. Шли повара, буфетчики, официанты, облаченные в белые фартуки, куртки и шапочки. Немецкие солдаты несли носилки с ранеными. Часть военных шла без мундиров, в одних сорочках. Многие были пьяны. Устойчивый запах сырости перемешался с запахами кухни, винным перегаром, грязного белья и давно немытых тел.
Истопник по узким коридорам и множеству поворотов привел к личным помещениям Гитлера. Узкая, скромно обставленная приемная. Небольшой личный кабинет, центром которого был стол из металлического каркаса, накрытый дубовой столешницей. На столе ворох карт боевых действий с приколотыми флажками. У стены книжный шкаф. Такая же маленькая спальня. Кровать с пружинным матрасом, но без простыни и одеяла. На полу — ковер в грязных пятнах. Покои Евы Браун были справа по коридору от жилого и рабочего блока Гитлера.
— Тридцатого апреля ближе к вечеру, точное время назвать не могу, — давал показания истопник, — я шел по коридору и увидел, как эсесовцы выносили из этих помещений два больших свертка, обернутых в одеяла. С ними были начальник личной охраны фюрера Раттенхубер, адъютант фюрера Гюнше и личный камердинер Линге. Я спросил солдата, несшего приготовленный факел: «Что происходит?» Мне ответили, что несут сжигать трупы фюрера и его супруги. А мне велели проваливать отсюда подальше. А куда мне было идти? Дом разрушен авиацией. Жена погибла во время авианалета американцев. Сын еще в сорок третьем году пропал без вести на фронте в Италии. Куда мне было идти? Здесь хоть кормили нормально.
Когда истопник расписался в протоколе допроса, его попросили показать запасной выход из бункера, через который, по его словам, выносили трупы. Он, старчески шаркая по бетонному полу ногами, повел русских по длинной веренице коридоров, спусков и подъемов. Наконец, после очередного подъема, захламленного стреляными гильзами, брошенными немецкими касками, какими-то ящиками, обрывками газет и документами, открыв бронированную дверь, вышли во внутренний двор имперской канцелярии. У входа обнаружили четырех бойцов взвода автоматчиков Смерш, которые тут же наставили оружие на вышедших.
— Молодцы, — сказал Савельев, — продолжать охранять.
Зрелище было жалким. Бывший сад внутреннего двора рейхсканцелярии полностью уничтожен. Авиабомбами и артиллерийскими снарядами произведена глубокая вспашка. Догорали деревья и какие-то деревянные конструкции. Кругом громоздились бетонные и кирпичные обломки былого величественного здания новой имперской канцелярии. Удивительно, но стояла тишина. Офицеры сразу обратили на это внимание. Только на западе ухали пушки, и еле слышно раздавался треск ружейно-пулеметного огня. Войска продолжали очищать Берлин от последних немецких боевых групп, не принявших приказ командования гарнизона о капитуляции, а возможно, и не знавших о нем.
Было ровно семнадцать часов по берлинскому времени. К Кирпиченко и Савельеву подошел капитан Химин с двумя бойцами и доложил:
— Там, — он указал рукой направо, — в воронке какие-то обгоревшие трупы.
В этот же момент оперативники вывели во двор двух мужчин. Лейтенент Сизова представила одного плотного, невысокого роста, одетого в черный комбинезон, как техника гаража рейхсканцелярии Карла Шнайдера. Другой, что повыше и помоложе, в офицерском кителе без погон, Вильгельм Ланге, служил поваром столовой имперской канцелярии.
Все вместе придвинулись к воронке, где бойцы откапывали найденные трупы. Их разместили на большом куске брезента, принесенного из бункера. Истопник, Шнайдер и Ланге в один голос заявили, что это труппы рейхсминистра пропаганды Йозефа Геббельса и его супруги Магды.
Трупы хотя и обгорели, но сожжены не были. Под сильнейшим огнем советской артиллерии солдаты, которым было поручено кремировать одного из вождей Рейха и его жену, видимо, посчитали, что нужно хоть свою жизнь сохранить, поэтому приказ исполнили не до конца. Рядом нашли золотой нацистский значок Магды Геббельс и золотой портсигар с гравировкой подписи Гитлера.
— Это точно они. Господа офицеры! Видите, как ступня правой ноги у него скрючена, а сама нога гораздо короче другой. Это точно Геббельс. Недаром его за глаза называли «Колченогий соловей». А это фрау Магда. Это все могут признать, — уверял повар Ланге.
Примерно через час провели экспертизу опознания трупов. Акт об обнаружении и опознании одного из главных нацистских преступников и его жены, подписанный офицерами военной контрразведки и немецкими свидетелями, был тут же направлен с нарочным полковнику Грабину. Вскоре акт лежал на столе у маршала Жукова, а к полуночи с его содержанием ознакомился Сталин.
Летнее наступление 1917 года началось канонадой тысяч германских тяжелых орудий. Земля ходила ходуном за многие километры от фронта. В тыл непрерывным потоком потянулись санитарные машины и повозки, колонны пленных французов и англичан. В сторону фронта серыми колыхающимися волнами двигались пехотные дивизии, ползли транспорты со снарядами, минами, гранатами и патронами. Поднимая пыль на многие километры, скакали полки баварских, бранденбургских, померанских, саксонских, ганноверских, прусских гусар, улан, драгун и конных егерей.
Вечером начался дождь. Командир собрал всех летчиков в своем кабинете, зачитал приказ о наступлении и выдал всем предписания на следующий день. Он предупредил:
— Господа! Дельце предстоит жаркое. Нашу эскадрилью включили в состав авиаотряда, приданного 6-й армии. Летать будем много. Необходимо соблюдать все меры предосторожности. Имейте в виду, более пяти тысяч стволов нашей артиллерии сосредоточены на сравнительно коротком участке фронта. При полете на малых высотах следует опасаться ударной волны от залпов орудий. Кроме того, противник имеет подавляющее превосходство в воздухе и очень плотную зенитно-артиллерийскую защиту. Никакой отсебятины не пороть. Строго выполнять полетное задание и возвращаться на базу. Это особенно касается фельдфебеля Баура. Да, кстати, Баур, поздравляем вас. Вам присвоено звание обер-фельдфебеля. — Командир встал, пожал мне руку и вручил новенькие погоны. Мне было очень приятно.
Вечер мы продолжили в казино пехотного полка, расположенного неподалеку от нашей базы. Полк после двухмесячного нахождения на передовой и больших потерь был выведен на переформирование. Я случайно познакомился с унтер-офицерами полка — моими земляками, и они пригласили меня на кружечку пива. Я пришел с друзьями-летчиками. Мы фактически не пили. Ведь завтра полеты. Но пехотинцы отрывались на всю катушку.
От них мы услышали такое, во что, на первых порах, и поверить было трудно. Мы узнали, что германская армия держит фронт во Франции ценой колоссальных людских потерь. Боеприпасов пока достаточно, но в окопах все больше мальчиков, вчерашних школьников. Французы и англичане превосходят нас в количестве артиллерии и пехоты. Житья нет от бомбардировщиков (это мы и так знали). Страшнее всего газовые атаки и снаряды, начиненные ипритом. Десятки тысяч отравленных — это уже не жильцы. Вылечить их нельзя, так как у них сгорели легкие, и они умирали в страшных муках.
Плохо с обмундированием и обувью. Я только теперь заметил на земляках старую, заштопанную форму. Совсем плохо с питанием. От брюквенного ассортимента на завтрак, обед и ужин нет сил таскать ранец, винтовку и тяжелую стальную каску. А ведь еще и в атаку ходить надо, и окопы рыть, и постоянно чинить блиндажи, разрушаемые артиллерийским огнем противника. Хлеб и остывшую кашу с салом в окопах воспринимали как блаженство. Французы и англичане и обмундированы лучше, и питание у них не в пример нашему. В их окопах наши солдаты в достатке находят мясные консервы, белый хлеб, шоколад, конфеты, сгущенное молоко, коньяк, ром и виски, хорошие сигареты и сигары. Одолели вши. Но моральный дух немецкого солдата пока высок. Хотя подрывные элементы и пытаются разложить армию разговорами о мире, республике, равенстве и братстве.