Сергей Трифонов – Полет Пустельги (страница 37)
Доррит, тонко почувствовав изменение в моем настроении, как можно мягче пыталась меня успокоить:
— Ты просто устал, милый. Ведь мы сегодня много и долго работали. Процесс познания гуманитарных наук и искусств тернист и труден. Завтра мы сменим занятие и пойдем с тобой в Большой дворец на выставку легковых автомашин. Полагаю, тебе очень понравится. — Она погладила меня по руке и продолжила: — Мне думается, нам, немцам, необходимо избавляться от комплекса проигравшего, обид побежденных. Ты же видишь, французы не питают к нам никаких враждебных чувств, не относятся с высокомерием победителя, не унижают нас.
Я не во всем был согласен с Доррит, но спорить не стал. Я ее очень любил, дорожил ею, был ей за все благодарен. В этот момент мне вдруг показалось, что на меня глядят другие глаза Доррит. В них промелькнуло что-то незнакомое, что-то тревожное. Но, видимо, просто показалось.
В предпоследний день нашего пребывания мы отправились за покупками на знаменитую Риволи. Когда Доррит покупала очередные платье, блузку, чулки, крем или духи, скорчив виноватую и смешную рожицу, я был просто счастлив. Оставив многочисленные покупки в квартире, мы выпили в бистро по чашке прекрасного кофе, съели хрустящие ароматные круассаны и отправились на Монмартр вдохнуть напоследок воздух Парижа и полюбоваться базиликой Сакре-Кер на самой вершине холма. Возвращаясь назад, мы спускались по широкой лестнице на площадь Святого Петра. Доррит внезапно стало плохо. Она мгновенно побледнела и упала мне на руки в глубоком обмороке. Кто-то из французов вызвал карету скорой помощи. Врач с санитарами прибыли довольно быстро. Доррит уложили на носилки, и машина, включив сирену, помчалась по парижским улицам. В больнице ей сделали внутривенное, потерли виски ватой, смоченной в нашатырном спирте. Она пришла в себя, испуганно огляделась по сторонам. Увидев меня, успокоилась и попыталась улыбнуться. Врачи ее долго осматривали, затем пригласили меня в кабинет и сказали, что у нее сильное переутомление. С туристами в Париже часто случается подобное. Они посоветовали после нашего возвращения сделать обследование и порекомендовали на какое-то время постельный режим. Я немного успокоился, вызвал такси, и мы с Доррит уехали.
В Мюнхене она совершенно оправилась. Ее серьезно обследовали в лучшей клинике города под контролем отца, но ничего не обнаружили. Мы не могли предположить, что в Париже началась самая драматичная часть нашей с Доррит жизни. Этой же осенью мы похоронили моего отца.
Баур прервал до неприличия затянувшуюся паузу:
— Это был «Мюллер-гестапо», господин майор. Генрих Мюллер, группенфюрер СС и начальник IV управления РСХА, или просто шеф гестапо. Там же были начальник службы безопасности фюрера группенфюрер СС Раттенхубер, представитель гросс-адмирала Дёница в ставке адмирал Фосс, рейхсюгендфюрер[19] Аксман, представитель Министерства иностранных дел в ставке, бригадефюрер СС Хевель, генерал Кребс, оберфюрер СС Альбрехт, адъютант Кребса майор Фрейтаг-Лорингхофен, заместитель Раттенхубера штандартенфюрер СС Хёйгль, личный врач фюрера оберштурмбаннфюрер СС Штумпфеггер, мой адъютант и второй пилот фюрера штандартенфюрер СС Бетц… — он вспоминал и называл новые имена. Не забыл офицеров охраны, адъютантов, секретарш, портных, денщиков, лакеев, поваров. Всего Савельев записал более пятидесяти фамилий и должностей.
— Вы никого не забыли?
— Ах, да, прошу прощения. Еще фрейнлен Ева Браун, вскоре ставшая фрау Гитлер. И некая баронесса Фаро, которую я не знал.
— Давайте, Баур, вернемся к событиям. Прошу кратко, но последовательно.
Бауру не нравилось, что сегодня русский майор ведет допрос жестче и, видимо, спешит. Он не знал, что у майора в запасе было только два дня, этот и завтрашний. Что после передислокации госпиталя в Познань все раненые поступят в эвакуационный госпиталь при лагере № 173 ГУПВИ НКВД СССР, и там ими будут заниматься уже следователи другого ведомства. Баур продолжил:
— Среди близкого окружения фюрера существовало мнение, что он ведет себя оптимистично и бодро не только потому, что хочет морально поддержать всех нас. Мы были уверены, что у фюрера есть главный козырь, который он вот-вот должен выбросить. Этим козырем, как мы полагали, будет использование всеразрушающего оружия: либо атомного, о разработке которого мы много слышали, либо лучевого. Несмотря на оптимизм фюрера и Геббельса, мы между собой обсуждали вопросы возможности бегства из Берлина. Такие разговоры велись либо за обеденным столом, либо в комнате отдыха. В них принимали участие генерал Йодль, Раттенхубер, адмирал фон Путкамер, статс-секретарь имперского Министерства пропаганды Дитрих и другие. При этом все утверждали, что фюрер в личных беседах с каждым не соглашался на бегство из Берлина. Однажды группенфюрер СС Герман Фегеляйн, муж Гретль, сестры Евы Браун, вышел от фюрера взбешенным. Увидев меня, он прокричал: «Этого твердолобого австрийца нельзя убедить! Все уговоры тщетны. Меня просто тошнит от такого упрямства». — Баур сделал паузу, стер полотенцем пот со лба. Сел поудобнее в постели.
— По собственной инициативе я постоянно держал в Берлине десять транспортных самолетов «Кондор»[20] и Ю-52[21] на случай, если фюрер переменит решение и согласится покинуть Берлин. Я лично занимался подготовкой еще трех самолетов Ю-290[22], которые при замене сидений на дополнительные бензобаки могли иметь дальность полета до 8000 км.
— Где находились эти самолеты? Насколько нам известно, союзники разбомбили все основные аэродромы вокруг Берлина. Каким же образом вам удавалось сохранить машины? — Савельев вспомнил, что на одном из совещаний у полковника Грабина представитель разведуправления фронта просил оперативников выяснить у задержанных немцев, имелись ли секретные аэродромы в Берлине.
— Мои самолеты располагались на аэродромах в Берлин-Гатове, Фихтенвальде, Рангсдорфе, Темпельхофе, Шенвальде, Рехлине. Все машины были укрыты в бетонных подземных ангарах, стены и потолочные перекрытия которых имели толщину до трех метров. Ни одна бомба не повредила самолеты. Однажды полковник Белов сообщил мне, что генерал Кребс отдал приказ превратить шоссе «Восточно-западная ось» во взлетно-посадочную площадку на случай окружения центра города. Действительно, начали готовить участки от Бранденбургских ворот до Фриденсенгель и городской железной дороги. В Тиргартене были срублены деревья для расширения посадочной полосы до 80 метров. Однако вскоре ваша тяжелая артиллерия уничтожила эту полосу. В середине апреля в рейхсканцелярии все начали активно готовиться к эвакуации. Огромные кипы документов сжигались в саду. Начальник личной канцелярии фюрера и брат Мартина Бормана Альберт Борман снаряжал колонны автомашин и отправлял их на юг. Сам же он во главе одной из автоколонн, охраняемой ротой СС, 15 апреля выехал в Берхтесгаден. После этого всякое автосообщение с Берлином было прервано, связь и эвакуация осуществлялись самолетами.
Занавеска отодвинулась. Вошел солдат-пограничник с автоматом и сел поодаль на табурет. Савельев удивленно взглянул на него, встал, одернул гимнастерку. Пограничник тоже встал и повесил автомат на плечо.
— Боец, — спросил майор, — разве я просил конвой?
— Товарищ майор. По приказу начальника охраны капитана… — Савельев не дал ему договорить. Сдерживая гнев, он скомандовал:
— Кру-гом! Из палаты шагом марш! — Резким движением одернул занавеску и увидел уже знакомого капитана НКВД, сидевшего за столом и делавшего записи в блокноте. Тот встал, надел фуражку, отдал майору честь.
— Как понять? — Савельев вновь попытался взять себя в руки, но слова звучали вызывающе. Он быстрым движением схватил со стола блокнот и пробежал глазами записи. Допрос Баура копировался слово в слово. Капитан взял блокнот, вновь положил его на стол и ответил:
— Товарищ майор. У вас своя работа, у меня своя. — Он позвал солдата и велел ему возвращаться в караульное помещение. — Вот, видите. В нарушение приказа моего начальства, делую вам послабление.
На шум вышли подполковник Лукьяненко, женщина-врач в майорской форме, медсестры, санитарки. Капитан, улыбаясь, стал их успокаивать:
— Все нормально, товарищи. Занимайтесь своим делом.
Лукьяненко взял Савельева под руку и предложил покурить на улице. Он все понял. Подошла Сизова и тревожно поглядела на командира. Савельев велел ей немедленно с Кухаренко возвращаться в Берлин.
— Доложишь Грабину, Баур — ценнейший свидетель. Его всеми путями следует оставить за Смершем надолго. Пусть Грабин добьется. Кухаренко сразу отправь обратно. Связь через военную комендатуру города. Сюда не звонить. Все. Поезжай. — Он поцеловал ее и вошел в госпиталь.
Из кабинета главврача позвонил военному коменданту и попросил прислать переводчика. Савельев и сам хорошо понимал по-немецки, но говорил не очень. Практики не было. Вскоре прибыл юный младший лейтенант, видимо выпускник ускоренных курсов, лихо вскинул руку к пилотке, представился строго по уставу. Савельев улыбнулся, попросил его сесть, кратко проинструктировал о порядке ведения допроса, велел ознакомиться с подпиской о неразглашении тайны и расписаться на ней.