Сергей Трифонов – Полет Пустельги (страница 25)

— Саня! Здорово. Ну, где тебя черти носят?

— В госпитале для военнопленных был.

Кирпиченко, похоже, не слушая Савельева, взял майора за рукав гимнастерки и, еще возбужденный, потащил в глубь коридора.

— Осечка, понимаешь, у нас тут вышла. Мои бойцы обнаружили сегодня труп мужика. Ну, точь-в-точь Гитлер. Пока его тащили к машине, проходивший мимо начштаба стрелкового полка увидел, обрадовался и тут же доложил комдиву. Тот — в штаб корпуса, а штабные — журналистам. Через два часа вся эта орава приехала.

Офицеры заметили, что корреспонденты их обнаружили, и гурьбой направляются к ним. Кирпиченко, словно затравленный зверь, увлекая Савельева за собой, быстро удалился в боковую дверь, на ходу приказав бойцу охраны:

— Никого не пускать.

— Так это Гитлер или не Гитлер? — еле сдерживая улыбку, спросил Савельев.

— Это не Гитлер, Саша. Слава богу, что мы вчера в лазарете рейхсканцелярии задержали эсесовца Хабермана, входившего в личную охрану Гитлера. В штатское был одет, гад. И еще двух сестер лазарета. Так вот они все втроем утверждают, что это некто Густав Велер. Он в сороковом году вместе с еще пятью двойниками Гитлера был взят на службу в гестапо в интересах обеспечения безопасности фюрера. Однако Велер пил по-черному и стал болтать лишнее. Вначале его гестаповцы пытались приструнить, а затем просто упрятали в психушку. Когда наши войска вошли в Берлин, он оттуда сбежал и продолжал шляться по городу, призывая граждан дать отпор Красной армии. Похоже, его кто-то из немцев и шлепнул. Мои ребята побывали у него на квартире в Гатове и нашли его паспорт и историю болезни, которую он выкрал в психиатрической лечебнице. Рапорт Грабину я уже отправил. Как у тебя дела?

— В госпитале находится личный пилот Гитлера Ганс Баур. У него тяжелое ранение в ногу. Показания я начал снимать, но до конца не успел. По всей видимости, он входил в ту группу высших чинов, которая прорвалась из рейхсканцелярии. Его бы надо за нами оставить.

— Как это сделать, скажи мне? Район не нашей армии. Да наверняка его уже оформили или сегодня оформят за хозяйством ГУПВИ НКВД. Ты вот что. Постарайся аккуратненько с ним еще поработать. Покачай его. Да допроси-ка еще раз Хабермана и медсестер из лазарета фюрербункера.

Унтерштурмфюрер СС Эрих Хаберман, входивший, как и ранее допрошенный Менгесхаузен, в подразделение личной охраны фюрера, подчинявшееся непосредственно группенфюреру СС Раттенхуберу, ничего нового о Гитлере не сказал. Он знал о его смерти со слов своих товарищей, в том числе того же Менгесхаузена, адъютанта Гитлера Гюнше и Раттенхубера. Однако Хаберман сообщил, что первого мая у одной из сестер лазарета он видел медальон матери фюрера и золотой партийный значок Гитлера.

Допрашиваемая чуть позже Элизабета Линдхорст оказалась той самой медсестрой. Она ничего не скрывала. Выложила на стол перед Савельевым завернутые в носовой платок медальон, партийный значок, золотые карманные часы Гитлера, его Железный крест 1914 года и серебряный значок за ранение в виде овального щита, обрамленного лавровыми ветвями, в центре которого располагались скрещенные мечи и наложенная на них германская каска. Савельев спросил испуганную, болезненного вида женщину:

— Откуда у вас эти вещи? Вам их вручил Гитлер? Когда и при каких обстоятельствах?

— Нет, что вы, господин майор. Первого мая я проходила мимо апартаментов фюрера и увидела у входной двери группенфюрера СС Раттенхубера, о чем-то взволнованно разговаривавшего с доктором Хаазе и рейхсляйтером Борманом. Из кабинета вышел рейхсминистр Геббельс с небольшой коробкой. Увидев меня, он попросил остановиться и сказал:

— Фрау Линдхорст. Фюрер покинул нас. Необходимо сохранить память о нем. — Он вынул из коробки эти вещи и показал всем стоящим рядом. Нам это сделать, скорее всего, не удастся. Прошу вас, возьмите и сохраните.

— Я взяла и ушла. А что с этими вещами делать, я не знала.

— Вы хотите сказать, что будь в тот момент на вашем месте другой человек, Геббельс передал бы ему коробку?

— Я не могу ответить на ваш вопрос, господин майор. Я просто ничего не знаю.

Другая задержанная медсестра Эрна Флегель дословно повторила показания Линдхорст, подтвердив факт смерти Гитлера и Евы Браун. Допрошенные вслед за ней служащие из персонала рейхсканцелярии в один голос утверждали о гибели Гитлера 30 апреля. Распахнулась дверь, и старшина Кухаренко с порога выкрикнул:

— Товарищ майор! Нашли его, биса! Бегом! Побачим!

Кирпиченко с Савельевым побежали за старшиной. По длинным коридорам имперской канцелярии, переходам, спускам и подъемам фюрербункера, многие из которых были серьезно повреждены артиллерийским огнем и взрывами гранат, они, наконец, добрались до уже известной им двери в сад имперской канцелярии. Во дворе было светло и свежо. Ветер гонял обгоревшие листы бумаги, свалявшийся сухой мусор, терзал разбитые фанерные ящики, многоголосо свистел в дырках простреленных металлических листов обвалившейся кровли. Во дворе стояли рядовые Олейник, Сероух и Чураков из взвода отдела контрразведки 79-го стрелкового корпуса вместе со своим командиром старшим лейтенантом Панасовым. Увидев свое непосредственное начальство в лице подполковника Кирпиченко и хорошо им знакомого майора Савельева, все подтянулись. Подполковник кивнул в сторону Панасова:

— Докладывай.

— Товарищ подполковник! — Старший лейтенант пытался перекричать противно воющий ветер. — Мы с бойцами выполняли ваш приказ по сбору документов, находящихся в рейхсканцелярии и в бункере Гитлера. Не сортируя документы, мы их складывали в фанерные ящики, которые вместе с офицерами отдела и переводчиками опломбировали и выносили наверх.

— Короче, Панасов. Я свой приказ помню, — оборвал его Кирпиченко.

— Извините, товарищ подполковник. Так вот, когда ящики закончились, мы с бойцами пошли во двор. Тут Чураков и говорит…

— Чураков! Продолжай. — Подполковник впился глазами в невысокого роста, щуплого солдата, стоявшего по стойке «смирно» и державшего у ноги вместо карабина лопату.

— Я товарищ, подполковник, это самое, сразу обратил внимание на ту воронку. — Он указал рукой на неглубокую воронку от бомбы в метре от входной двери. — Земля в ней, ну, это самое, мне показалась уж больно рыхлой и мягкой. Будто кто в ней, понимаешь, ковырялся лопатой. Смотрю, это самое, а в ней фаустпатрон неиспользованный валяется, да еще что-то торчит вроде конца серого байкового одеяла, какими, понимаешь, фрицевские офицеры укрываются. Я с разрешения товарища старшего лейтенанта взял у саперов лопату и спрыгнул, понимаешь, в воронку, вынул фаустпатрон. А там, понимаешь, такое дело! Ну, в общем, перепугался я, товарищ подполковник. Спрыгнул то я на что-то мягкое. Начали мы с Олейником и Сероухом раскапывать. А земли то, это самое, сверху чуточку всего. А под ней обгоревшее серое одеяло. Развернули мы его и ахнули. В воронке, понимаешь, полуобгоревшие трупы мужчины и женщины. — Солдат замолчал и вопросительно посмотрел на своего командира. Продолжил Панасов:

— Мы вытащили эти трупы и решили перекопать воронку. В ней обнаружили трупы двух собак, овчарки и щенка.

Кирпиченко, выслушав доклады, спросил:

— Где останки людей?

— За дверью, на лестничном переходе. — Предваряя возможный вопрос командира, старший лейтенант Панасов продолжил: — Трупы собак там же.

— Молодцы. Дерябин! — Кирпиченко обратился к подошедшему чуть позже капитану, своему помощнику. — Трупы людей, а также собак отправить в отдел. Установить усиленную охрану. Никого к ним не допускать до моего или полковника Грабина распоряжения. Составить вместе с Панасовым акты об обнаружении трупов людей и собак. Приказ понятен?

— Так точно, товарищ подполковник, — откозырял Дерябин. — А если журналисты явятся? Что тогда делать?

Кирпиченко поморщился, неспешно закурил и обратился к Панасову:

— Старшой! Выполняй приказ. Собирайте документы. Бойцов своих, если подтвердится, что это Гитлер и Браун, представишь к медали «За отвагу». Нет. Чуракова к «Красной звезде». Свободны.

Когда Панасов с бойцами ушли, Кирпиченко смерил Дерябина с ног до головы взглядом прищуренных глаз и спросил:

— Капитан. Мы с тобой сколько вместе?

— Два года, товарищ подполковник.

— За это время обезьяну можно научить при подчиненных не задавать глупых вопросов. Да еще про журналистов. А ты вроде помощник начальника отдела контрразведки корпуса? Дополнительные вопросы есть?

— Никак нет. Разрешите идти?

Кирпиченко с Савельевым, внимательно осмотрев обгоревшие трупы людей, обратили внимание на сохранившиеся фрагменты шерстяных брюк темного, почти черного, цвета и кремового цвета мундира. На одеяле под трупами они обнаружили золотую запонку со свастикой, покрытую эмалью вишневого цвета, и маленькую заколку для волос, выполненную в виде головы крокодила из золота или позолоченного серебра. Составили акт об обнаружении, который подписали Кирпиченко, Савельев, бойцы взвода охраны и старшина Кухаренко.

Подполковник, сидя на корточках рядом с обгоревшими трупами, сказал:

— Ну, Саня, начинается самое гадкое время в нашей с тобой жизни. Уж ты мне поверь. — Он встал, выпрямился, устало потянулся и продолжил:

— Если это Гитлер и Браун, Берия нам житья не даст. Его ребята дело у нас заберут, и будут доказывать, что Гитлер — это не Гитлер, а Браун — не Браун. А настоящие Гитлер и Браун, конечно, сбежали. А мы, как бараны поддались на удочку, заброшенную СД и гестапо. А, возможно, и не поддались, а непосредственно участвовали в организации бегства. Ведь рейхсканцелярия находится в зоне ответственности 79-го корпуса родной ударной армии, а значит, нашей с тобой ответственности. Ладно, не горюй. — Он похлопал Савельева по плечу и тяжело вздохнул. — Пошли звонить Грабину.